После Хьюстона ручьи и водопады исчезли, деревья стали приземистей, а горы и долины сменились холмами. Как раз около Хьюстона мы познакомились с канадцем Крисом, единственным велосипедистом, встреченным на Йеллоухед. Крис был высоким худым парнем лет за двадцать. Он ехал через Канаду в Ньюфаундленд; из Принс-Руперта стартовал около недели назад.
— Похоже, вы тоже направляетесь в Скалистые горы, — улыбнулся он. — Не возражаете, если поеду с вами? Мне неохота путешествовать в одиночку. Большую часть времени приходится скучать.
— Нисколько, — кивнул в ответ Ларри. — Мы будем рады составить тебе компанию.
Около часа Крис ехал и болтал с нами (объясняя, как взял на лето отпуск, чтобы проехаться по стране), прежде чем понял, что не выдерживает нашего темпа, и предложил нам двигаться вперед.
— Слушайте, вы едете гораздо быстрее меня, так что, может, обгоните? Ехать с моей скоростью вам вряд ли в удовольствие, это точно. Я остановлюсь в кемпинге в Бернс-Лейк, может, и вы там встанете, тогда и поговорим, когда я подъеду.
Мы с Ларри попали в Бернс-Лейк около шести вечера. Крис притащился тремя часами позже. Его было жаль. Он напомнил мне, как я выглядела первую неделю путешествия в конце каждого дня: изнуренная и сгорбленная от мучений. Я попыталась выразить ему свое сочувствие, когда он опустился за наш стол на стоянке, но признать, что измучен или озабочен болями в мышцах, он отказался. Вместо этого он спросил, не можем ли мы поделиться с ним харчами. К тому времени, как он прибыл в Бернс-Лейк, все продуктовые магазины были уже закрыты, и он остался без провизии.
— Мне просто надо заморить червячка, и все, — сказал он, обращаясь к Ларри. — Если съем что-нибудь, то приду в норму.
Ларри протянул Крису корзинку со всем нашим провиантом и предложил угощаться. Вскоре мы обнаружили, что совершили большую ошибку. Крис угостился на славу — из всего, что у нас было, осталось полдюжины яиц и пакетики с чаем. Почти уничтожив наши запасы, Крис раскатал свой спальник рядом с нашей палаткой, забрался внутрь и завернулся в водонепроницаемый мешок. Ему и в голову не пришло поблагодарить нас за еду или предложить разделить взнос за стоянку.
Утром Крис попросил кусок яичницы. Сам же оттяпал добрую половину и большую часть нашего чая. Я пыталась врубиться в ситуацию. В конце концов, уговаривала себя я, он меньше недели в пути и страдает от болей и изнурения в сочетании с подавленностью и постоянным голодом.
— Сегодня я попытаюсь продержаться с вами весь день, — заявил Крис, когда мы выехали на хайвэй после завтрака. Но не прошло и часа, как он стал отставать, и мы не видели его до позднего вечера, когда он с трудом дополз до стоянки в Вандерхуфе. Страдание и усталость проступали на его лице еще явственней. Он прислонил свой велосипед к нашему столу и рухнул на одну из скамеек, опустив руки и лицо на стол. Присев рядом, я снова попыталась утешить и приободрить его:
— Крис, не стоит так переживать. Сначала трудно. Я знаю. Мне тоже понадобилось время, чтобы набрать форму. Поначалу я, как и ты, отставала, и каждую ночь мне казалось, будто сил не осталось. Но что тебе нужно, так это попытаться и…
Крис вскинул голову, и от его взгляда слова застряли у меня в глотке. Я подумала, что он сейчас закричит.
— Послушай, — почти прошептал он. — Меня абсолютно не угнетают ни боль, ни смертельная усталость, которые я испытываю все время. Переживу. Я знаю, постепенно это пройдет. Вот что действительно меня гложет, так это то, что ты, женщина, можешь работать педалями дольше и быстрее меня, мужчины. Не важно, что я только начал, а ты уже к этому привыкла. Я — мужчина; я должен превосходить любую женщину вне зависимости от того, в какой я форме. Но знаешь что? Весь ужас в том, что ты способна ехать в два раза быстрее меня. Можешь ты понять, как это меня подавляет? Можешь? Говорю тебе, мое эго никогда не смирится с тем, что женщина может быть лучшим велосипедистом, чем я. Я этого не приму. Черт, сегодня утром я принялся крутить педали так быстро, как только мог, а ты обошла меня, как столб.
Крис обхватил голову руками и опять уткнулся в стол. Совершенно не помню, что я испытывала к нему после этого. Может, пожалела, а может, и нет. В его голосе совсем не было раздражения, только сожаление и подавленность. За остаток вечера мы не сказали друг другу ни слова.
Ночью похолодало и пошел дождь, и утром, когда Крис высунулся из своего кокона, то напоминал мокрую крысу. Волосы спутались, одежда намокла, под глазами легли тени, губы посинели. Но он был слишком горд, чтобы признать, что его кокон со своими обязанностями не справился.
— Похоже, ты на грани замерзания. Давай сюда и выпей горячего чая. Это поможет тебе оттаять, — сказал Ларри, ставя чашку на стол.
— Я в-в п-порядке. — Крис заикался, не в силах удержать дрожь.
— Мне так не кажется, — ответил Ларри. — Давай, прими это питье.
