И, не дожидаясь ответа, свистнул. Вбежали охотничьи собаки, и юноша поразил копьем одну из них. Слушая визг издыхающего животного, он указывал отцу на кровь, разбрызганную по мозаичному полу атриума.— Видишь, она не краснее человеческой. Дядя Люций
разрешил мне убить провинившегося раба. Его привяза-ли к столбу, и я выпустил в него двадцать семь стрел. Раббыл весь в крови, и я помню хорошо ее цвет…Марий стиснул зубы.— Кровь нужно пускать не рабам, а нобилям,— грубо сказал он.— Дядя Люций был, наверно, пьян… Слышишь? Пьян, пьян!..
— Не кричи. Мы выпили вместе. Он втрое больше меня…
На волосатом лице Мария появилась злоба.— О, Цинна, Цинна! — прошептал он и, взяв юношу
косматыми руками за плечи, вывел из атриума на улицу,Через несколько минут они подходили к дому Цинны.Люций Корнелий Цинна был в это время курульным эдилом. К обязанностям своим он относился беспечно, и его надзор за жизнью и общественной нравственностью На улицах и площадях вызывал шутки молодых аристократов-бездельников.
— Все у него в порядке,— посмеивались они,— государственные здания, улицы и памятники содержатся в чистоте, только никто не заходит в писсуарии, а все мочатся у зданий и памятников (уже не возлияния ли это богам?); граждане строго охраняются на рынках от обмана торговцев — надзор за мерой и весом тщателен, только пеня почему-то минует обманщиков.
Однако Цинна не обращал внимания на насмешки. Он сознавал, что упреки справедливы, но закрывал глаза на безобразия. И его любили за это плебеи, всадники и блудницы. Даже сенаторы порицали редко. Жены и дочери их были без ума от наряженного и раздушенного красавца, который беспрерывно разводился с женами из-за «бесплодия» их (всем было известно, что его жены делали себе выкидыши).Хозяин встретил их на пороге. Он был в белоснежной тоге с пурпурной каймой и собирался выйти на улицу.— Слава богам, что друзья не забывают мужа, которого государственные дела отвлекают от веселой жизни! — засмеялся он.— Входите!
Он пропустил их в атриум и, хлопнув в ладоши, приказал светловолосой рабыне принести вина и плодов. Марий сел, быстро взглянул на друга.— Я пришел ругаться с тобою,— сказал он и, видя
недоумение на лице Цинны, прибавил: — Зачем ты потчуешь Гая вином?Цинна рассмеялся:— Г [ном? Да это, дорогой мой, дар Вакха!
— Но ты забываешь о возрасте Гая!
Цинна пожал плечами.— Когда юноша сходит с ума по светловолосой де
ве,— сказал он и захохотал, взглянув на вспыхнувшегоГая,— можно ли ему запрещать вино? Без Вакха и Венеры, дорогой мой, трудно прожить.Вошла рабыня и поставила на стол вино, смешанное в кратере.— Наес est!1 —засмеялся Цинна, указав на затрепе
тавшую под его взглядом невольницу.— Гай без ума отнее, и он прав. Дева молода, приятна и вкусна.Но Марий, не любивший разговоров о женщинах, спросил — как отрубил:— Что нового в республике и соседних царствах?
