— А может, я и ошибаюсь. Вот Марий слушает нас и удивляется: болтуны, бездельники — не так ли? А ведь быть таким храбрым воином и мрачным оптиматопенавистником -
не много ли сразу? Но успокойся, Гай Марий! Сципион Эмилиан ценил и любил тебя, несмотря на то, что ты враг нобилей…
— Ошибаешься, благородный Луцилйй! Эмилиан любил и ценил меня за военные подвиги, — уклончиво ответил Марий и, подумав, прибавил: — Откуда он мог знать о моей ненависти к оптиматам? Да и есть ли она во мне?
— Не хитри, прошу тебя…
В это время вошли Люций Апулей Сатурнин и Гай Меммий. Сатурнину было шестнадцать лет, а Меммию побольше, но Меммий жадно прислушивался к суждениям своего друга. Считая себя учеником Меммия, Сатурнин ошибался: скорее он был последователем Гракхов. Меммий знал это и, сам преклоняясь перед погибшими братьями, высоко ценя полезную их деятельность, думал, что друг его будет продолжать дело Тиберия и Гая.
Плечистый краснощекий Сатурнин и смуглый полнотелый Меммий подняли руки в знак приветствия и одновременно воскликнули:
— Слава доблестным мужам, надежде Рима! Веттий поспешно подбежал и подвел их к Луцилйю
— Знаменитый поэт, бесправный всадник. А это — пропретор…
— Да мы знакомы! — перебил Меммий, сжимая руку Мария.
— Оба готовы нам помочь, — продолжал Веттий. — Так ли я говорю, друзья?
— Ты не ошибся, — сказал Луцилйй, а Марий молча наклонил голову.
— Мне кажется, — осторожно замети Меммий, — что нашим новым друзьям мало известны цели, ради кото рых мы собираемся. Боги и справедливость на нашей сто- роне. Но кто не знает положения народов, населяющих нашу республику? Всюду стоны, разорение, спекуляции и уменьшение деторождения. Жить, квириты, становится все труднее… Положение земледельцев до сегодняшнего дня было таково. Несколько лет назад комиции решили отменить аграрный закон Гракхов и суммы, вырученные с арендованных общественных земель, распределить среди городского плебса. Это был ловкий ход со стороны сената — ход Афродиты! Хлебопашец имеет участок и делится доходом с горожанином. Братская помощь — не так ли, квириты? — злобно засмеялся он. — Но городской плебс и так получает даровой хлеб, а деревенский бедняк — ничего (не жрать же ему землю!),
и он не в силах заплатить за аренду своего поля. Да и сбывать овощи все труднее, и заморский хлеб вытесняет на рынке наш, римский… Так ли говорю? А сегодня этот подлец Спурий Торий сумел провести закон…
— Какой закон? — прервал Марий. — Неужели опти-маты опять нажимают на нас?
— Общественная земля объявлена частной собствен-ностью, — сказал Меммий, — ее внесли в ценз, и отныне хлебопашец может продавать ее, дарить или оставлять в наследство кому угодно. А хуже всего — что гракханские наделы уничтожены, древний ager publicus исчез и пострадали римляне, латины и союзники…
— Все теперь понятно, —усмехнулся Луцилйй, — борьбу нужно начинать снова. Вся Италия стала частной собственностью, и нобили начнут так же, как до Гракхов, притеснять хлебопашцев, продавать за долги их земли или скупать за бесценок!
— Вот, квириты, плоды нашей нерешительности! — воскликнул он. — Теперь не триумвиры будут ведать земельным вопросом, а цензоры, консулы и преторы…
— Это, квириты, первая новость, — заговорил Меммий, подняв голову, — о второй скажу после… А теперь по-слушайте, что делается в благословенном богами городе Ромула: девушка, пятнадцатилетняя дочь консула Лю-ция Кальпурпия Бестии, этого продажного пса, который вместе с Эмилием Скавром был подкуплен Югуртрю, забеременела и сделала себе выкидыш; жена претора Кассия родила в его отсутствие и ребенка удавила; а до-чери всадников, научившись предупреждать зачатие, без-наказанно развратничают, потому что и матери их не без греха…
— Ужасное зло, — сказал Луцилйй, — рождаемость падает, а если это продолжится несколько лет, Рим впоследствии ощутит недостаток в воинах…
— Это тебя не опечалит, благородный Луцилйй, — вымолвил он, поглаживая волосатой рукой густую чер-ную бороду, —пусть в Риме будет меньше воинов, лишь бы у вас, союзников, было их побольше!…
— А если и так, — вспыхнул Луцилйй, — я люблю Рим, я верный сын его! Нет, не сын, а пасынок, потому что Рим не заботится о своих детях… Были прекрасные бор-цы-полубоги, которые больше радели о нуждах бедных
союзников, чем отцы государства. И что ж? Их умертвили, обвинив в посягательстве на целостность республики… И кто обвинил? Кто? Люди, достойные самой жестокой казни! — И повернувшись к Сатурнину: — Друг, — спросил он, — где же ваша вторая новость?
— Вот она! — вскричал Сатурнин. — Югурта прибыл в Рим!
— Ну и что ж? — первый заговорил Луцилий. — Югурту мы знаем (помнишь, Гай Марий, юного цареви-ча?), он легко согласится на мир.
