Племянница молчала. Марий нравился ей как магистрат, но не как мужчина; он внушал ей, пятнадцатилетней девушке, отвращение мохнатыми руками, бородой, дикими глазами.Вспомнила о Сулле; к нему она испытывала непонятное влечение.Он снился ей, стоял перед глазами, а когда она встретилась с ним на пиру у Метеллов, весь вечер была как бы в бреду, не понимала слов дяди… А на следующий день к ним пришел Марий и стал бывать каждый день. Она привыкала к нему с трудом. Несколько раз он пытался заговорить с ней, но речи его не были изящны, он часто запинался (у него не хватало слов для выражения мыслей), и когда она однажды что-то сказала по-гречески, нахмурился:— Прошу тебя, благородная римлянка, не говори со мной на варварском наречии. Я люблю только латинский язык…
— Разве ты не учился по-гречески? — удивилась она.
— Нет, я плебей. Некогда было батраку из страны вольсков читать «Илиаду» или «Одиссею».
Накануне Сатурналий Авл Цезарь вошел в атриум, где Юлия занималась тканьем, и, повелев рабыням удалиться, сказал:— Юлия, ты уже невеста. Не пора ли подумать о за мужестве?
Краска залила ее лицо и шею до плеч.— Тебя желает взять в жены прекраснейшей души и благородных порывов человек.
Она молчала, догадываясь.— Дядя Авл, я подожду замуж, — пролепетала она, стараясь скрыть слезы, выступившие на глазах.
— Разве я принуждаю?! — мягко возразил Цезарь. — Обдумай здраво, не торопясь. Марий — орел высокого полета, он честолюбив, и имя его, если угодно будет богам, прогремит по всеми миру, как имена Фабиев, Сципионов, Метеллов. Испанские прорицатели предсказали ему знаменитую будущность…
Цезарь вышел, напевая греческую песенку.А Юлия не могла уже работать. Просидела весь день у имплювия, думая о Сулле.Прибегали младшие сестры, звали ее в сад; в дверях появился четырнадцатилетний брат Гай, объявил, что учитель греческого языка задал ему вручить наизусть начало первой песни «Одиссеи»:Муза, скажи мне о том, многоопытном муже, который…Она очнулась, когда босые невольницы стали вносить столы и скамьи; одни украшали стены ветвями, другие подметали атриум, и все это делали проворно, как бы предвещая заранее радости вечерней пирушки.Юлия медленно подошла к ларарию.— О, боги! —шепнула она, — Внушите мне, как я должна поступить…
XIIIНочью Мария разбудили.— Вставай, — говорил раб, тряся его за плечи, — пришли два земледельца, хотят тебя видеть…
Марий протер глаза и, всклокоченный, полуодетый, вышел на цыпочках в атриум, осторожно касаясь болящими босыми ступнями холодных мозаичных плит.При свете огня он увидел двух человек — бородатых, оборванных, со впавшими щеками, и что-то знакомое мелькнуло в их лицах.— Что вам нужно? — сурово спросил он. — Скоро рас свет, а вы, как бродяги, вломились в чужой дом и ли- щаете людей отдыха.
— Мы из Цереат, — сказал младший, весело сверкнув зубами. — Разве не узнаешь нас —меня и Тициния?
— Мульвий! — вскричал Марий, бросившись к ним. — Что случилось? Родители…
— Читай, — подал ему Мульвий эпистолу, — и поступи, Гай, как повелят тебе боги и сердце сына!
Марий молча прочитал эпистолу. Густые брови нависли над глазами, закрыв их, губы сурово сжались.— Голодают?
