Гостеприимная хозяйка быстро собрала ужин, к рыбному пирогу и картофельному салату поставила на стол бутылочку моравского вина. После пары рюмочек женщины разоткровенничались и перешли на «ты». Сытый, наигравшийся за день ребенок уснул, прильнув к материнскому плечу. Глаша унесла дочку в детскую и вернулась к гостье.
У обеих было такое чувство, словно они знают друг друга много лет, просто давно не виделись. Софья разоткровенничалась и рассказала новой знакомой обо всем, что с ней приключилось, все без утайки. Глаша слушала не перебивая, и ее темно-карие глаза, обрамленные пушистыми ресницами, постепенно наполнялись влагой. У Сони тоже скатилась по щеке одна слезинка, затем вторая проложила дорожку, и вот уже хлынул целый поток слез. Она давным-давно не плакала, держала все в себе, а сейчас, встретив сочувствие и понимание, разрыдалась. И как весенний ливень смывает пыль и грязь, накопившиеся за зиму, так и эти слезы вымыли из ее души боль, унижение, растерянность и обиду. Словно перевернулась страница, закрыв пережитое и открыв новый, чистый лист.
— Попался бы мне этот паразит, я бы ему самому дала в рожу вот так! — и Глаша со всей силы двинула маленьким кулачком в диванную подушку. Соня представила, как эта миниатюрная женщина избивает Богдана и расхохоталась сквозь слезы:
— Да! Так его! Прямо в оскаленную морду! Вместе! — и тоже двинула кулачком в подушку. Смеясь и толкаясь, они лупили ни в чем не повинную мишень, пока не устали.
За чаем Глафира рассказала новой подруге свою историю.
— Мне было лет семь, когда умерла моя мама. Я уже плохо помню ее лицо, только помню ласковые руки и голос, песенки, которые она мне напевала. С ее уходом жизнь наша переменилась, словно солнце зашло. Мы жили втроем в меблированных комнатах купчихи Окаюмовой на Гороховой: папа, бабушка и я. Папа был учителем словесности в мужской гимназии на углу Демидовской и Казанской…
— Постой, постой… — перебила Соня Глафиру, — я знаю эту гимназию! Там в годы войны устроили госпиталь, и я там бывала… Надо же, какое совпадение…
— Да, так вот… Мне было лет пятнадцать, когда умерла бабушка. Мы с отцом остались вдвоем. Папа начал болеть, чах на глазах. Доктора сказали, что надо менять климат, помочь может только поездка на воды. Мы продали все, что могли, собрали все сбережения и уехали в Карлсбад.
— Когда это было? В каком году?
— Весной тринадцатого, за год до войны.
— Поразительно… Мы ведь тоже отдыхали в Карлсбаде летом тринадцатого! Выходит, что мы с тобой в детстве ходили по одним и тем же улицам, возможно, мимо друг друга, и в Карлсбаде наверняка встречались у источников… и друг друга не замечали!
— Так ты, наверное, жила в дорогом отеле и ездила в ландо, а мы снимали комнатку на окраине и ходили пешком. Мимо-то мимо, да в разных слоях… Знаешь, как масло и вода, не смешиваются. Шансов заметить друг друга не было.
— А революция, война все слои перемешали, хорошенько взболтали…
— Да. Ну, так вот. Летом отцу стало лучше, появилась надежда, даже начали строить планы на будущее. Только денег на возвращение не было. Но началась осень, дожди, сырость, и отец слег… и больше уже не встал. Зимой умер. А мне и хоронить его не на что… И за комнату платить нечем. Хоть в петлю… Не знаю, что бы со мной было, если бы не Марек. Марек Новотный.
Он жил по соседству, в том же доме, работал приказчиком в большом галантерейном магазине на Дравмерино Набрези, уж его ты точно должна была видеть.
— Ну, при встрече, возможно, и вспомню.
— Увидишь, может быть… Познакомились и подружились мы еще летом. А когда случилась беда, он мне очень помог. Вместе папу похоронили. А потом я перебралась в его комнату. Другого выхода-то не было. Он меня просто спас! Как восемнадцать мне исполнилось, поженились и перебрались в Прагу. Так я стала Глафирой Новотновой.
Марек хороший, заботливый, трудяжка, нас с Кристинкой очень любит. Не муж — золото! Вот только ревнивый не в меру… даже с подружками встречаться не разрешает… да у меня их здесь и нет, все время дома, с дочкой, сижу, жду его. Он коммивояжер, всю неделю ездит с галантерейными товарами по окрестным городкам и селам, домой приезжает в субботу, а в понедельник снова уезжает. Так и живем.
Ты пока поживешь у нас, подлечим твои синяки. А то куда ты с таким лицом? Ни на работу устроиться, ни жилье снять. У нас есть на это три дня, через три дня Марек приедет на Рождество домой. Он не любит, когда в доме чужие. Даже гостей не приглашаем. А потом мы сделаем вот что: у меня есть кое-какие личные сбережения, о которых муж не знает, я одолжу тебе денег на первое время, отдашь, когда сможешь, мне не к спеху. Помогу найти комнатку, работу… Все будет хорошо!
Глаша еще что-то говорила, но как ни старалась Соня слушать ее внимательно, сознание заволакивалось дремой, она уплывала на теплых волнах Глашиного голоса…