- Я подготовил текст обращения к Верховному Совету РСФСР о готовности сотрудников отдела выполнять только указания Верховного Совета - от имени законно избранного президента СССР.
Вышедший из повиновения зал теперь откровенно бурлил страстями. Вскочил и, вновь размахивая "Правдой", яростно прокричал что-то Галушкин. Но за общим криком голос его не был слышен.
- Повторяю! Вопрос выбора - дело совести каждого! - могучий бас Тальвинского покрыл гвалт. - Предлагаю только подумать, что завтра, когда путч будет подавлен...
Зал примолк.
- А он будет подавлен! Так вот каждого спросят: "Что ты сделал для защиты демократии? И можно ли тебе доверять дальше?". Я первым ставлю подпись.
Он демонстративно достал авторучку и, размашисто черканув по бумаге, откинулся с отрешенным видом:
- Желающих - прошу!
Безмятежность его была обманчива. Через прищуренные веки Андрей не всматривался - вгрызался глазами в собравшихся, пытаясь определить настроение. А настроение было не ахти. На начальника райотдела посматривали с сочувствием. Но это было опасливое сочувствие здоровых пока людей к человеку, пораженному смертельным и заразным вирусом. Кто-то, стараясь делать это незаметно, принялся потихоньку передвигаться к двери.
- Я полагаю, Андрей Иванович прав, - прошелестело сзади. И, к всеобщему изумлению, поднялся тихонькой робкий Марешко. - Когда-то, да надо перестать бояться. Я подписываю.
- У меня это... соседка сегодня в Москву ездила за продуктами. Говорят, что Верховный Совет РСФСР и впрямь собрался и потребовал освободить Горбачева, - вроде в никуда поделились последней, обнадеживающей новостью из задних рядов.
- Точно! И мне сеструха звонила! - послышалось из угла. - Эх, была - не была!
К столу президиума потянулся ручеек. В комнате загалдели. Гомону добавляли подписавшие - теперь уже они подстрекали остальных.
- Ну, Андрей Иванович, подвели вы нас под монастырь, - над подписным листом склонился Муравьев. - Так всем отделом и загремим по этапу.
Не удержавшись, Андрей озорно подмигнул. Свершилось: следом за лидером выстроилось отделение госавтоинспекции.
23.
Углубившись в себя, Виталий Мороз шел по длинному корпусному коридору. Тяжелые чувства не оставляли его. После стремительного отъезда Тальвинского утром сорвалась и обеспокоенная Альбина, прихватив по просьбе Мороза упиравшуюся Марюську.
Но - странное дело - оставшись владельцем огромадных площадей, Мороз резко поумерил свои сексуальные порывы. Как-то не ложилась душа. Саднила и кровоточила. Не то чтоб он был в полном восторге от того, что происходило вокруг последние годы. Особенностью Мороза было то, что он не принимал или не отвергал что-то вообще. Всякое явление связывалось для него с кем-то конкретным. События двухлетней давности, когда он, еще молокосос, узнал про разоренное братство котовцев, а потом у него на глазах погиб замечательный парень Колька Лисицкий, поселили в нем тлеющую, но неистребимую ненависть к Паниной и всем, кто в той истории был с ней связан.
"Твоя проблема, Виташа, - ты не умеешь абстрагироваться, - не раз в сердцах пенял ему Тальвинский. - Нельзя возненавидеть на всю жизнь. Вообще нельзя признавать или отвергать что-то раз и навсегда. Меняется вокруг мир, меняются люди. А ты в них, новых, продолжаешь видеть то, чего, может быть, давно нет".
Мороз выслушивал. Но - не верил. То есть то, что люди меняются, - что тут спорить. Но не верил, что может измениться сущность.
И потому, что бы ни случалось, Тальвинский оставался старшим его другом, на плечо и ум которого всегда охотно опирался. Панина же - врагом. Сейчас, правда, недоступным. Но рано или поздно она проявит себя. И тогда он, Мороз, будет готов довершить то, чего не успел подсеченный в прыжке Лисицкий.
Если другие, вокруг него, пребывали до сих пор в эйфории от происходящих в стране перемен, Мороз, равнодушный к пустым для него словам о демократии и перестройке, не жаловал свое продажное время, потому что оно оказалось временем Паниной.
Но было одно, что его устраивало, - возможность говорить, что думает, и делать, что хочется. Без этого своенравный Мороз попросту зачах бы.
"И зачахну", - вспоминал он о совершенном перевороте. В отличие от Тальвинского, он не видел разницы между теми, кого охраняют, и теми, кто охраняет.
Сейчас, впрочем, навязчивые эти мысли хоть и докучали Морозу, но несколько приглушенно. Как слякоть на улице - неприятно, но что тут изменишь? Полчаса назад к нему подошла сдобная " мамочка", отдыхавшая с ребенком, но без мужа, и шепотом передала, что, так и быть, заглянет к нему ненадолго в гости. Ухлестывать за ней Виталий принялся неделю назад ( " еще по ту сторону ГКЧП"). Но до сих пор к посягательствам его она оставалась внешне равнодушна. И вот теперь, вероятно, вконец истомленная солнцем, решилась.
