– Уважаемый главный мыслитель ближайшего побережья, из вашей покаянной речи я могу заключить, что вы совсем недавно сотворили некий поступок, последствия коего стали происходить в весьма отдаленном, почти доисторическом прошлом, да к тому же за тридевять земель, очень далеко отсюда. Я правильно понял?
– Так и есть – ответил старый рак и печально шмыгнул носом.
– Абсурд! – воскликнул рак-философ.
– От чего же? – старик вопросительно вскинул брови.
– Следствие не может наступить раньше причины. Сначала происходит причина, и лишь затем её следствие.
Старый рак перестал хлюпать носом, поклонился раку-философу, а потом, тыча в него пальцем, вполне по-философски отчитал:
– Если бы ты плоско мыслил, ты бы усомнился в произнесённом только что стереотипе, но ты мыслишь хуже, чем плоско! Ты мыслишь линейно. Для тебя время выстроено как убогая прямая, как вектор, направленный из прошлого в будущее. Поэтому, когда в твоей жизни произойдёт нечто, не укладывающееся в привычный тебе порядок вещей, ты будешь растерянно спрашивать самого себя: «Чем я заслужил такое?» Придёт, к примеру, турист в плавках и ластах, поймает тебя и начнёт выковыривать из ракушки. Ты будешь страдать. Ты будешь взывать к Омару и кричать: «За что, Великий?» А не за что. Вот тут-то твоя вера и линейные умозаключения дадут мощную трещину, и ты умрёшь, корчась и кляня общепринятые догмы.
Возможен и другой вариант: турист ни с того, ни с сего бросит тебя в набежавшую волну. В этом случае ты будешь носиться с выпученными глазами среди нас, и орать: «Омар есть! Он услыхал мои молитвы!» Ты поместил себя в убогий мир причин и следствий, поэтому не замечаешь происходящего сбоку, в стороне от цепочки твоей логики.
Можно жить и так, но есть другой путь. Путь, насыщенный удивлениями, печалью и радостями. Если ты, философ, перестанешь представлять жизнь как голый отрезок между рождением и смертью и поглядишь на события, происходящие за пределами этого отрезка, то, может быть, однажды вселенная предстанет перед тобой в неожиданной и разнонаправленной многогранности. Может быть, ты увидишь: любое нарушение равновесия привносит перекос не только в будущее, но и в прошлое. Тогда ответственность за поступки, мысли и слова уже сегодня тяжким грузом ляжет на твой панцирь. Не берусь загадывать, сможешь ли ты, философ, выдержать этот груз, или же он сплющит тебя так же, как плющит теперь меня. А меня и плющит и колбасит!
Пока старик распинался, зелёный рак-крабовер терпел, терпел, да и не вытерпел:
– Хватит мудрословий! – воскликнул он – объясните, в конце концов, что вы такого натворили?
– Я совершил ужасное! – воскликнул гигант – И вы этому свидетели! Все видели, как я в угаре полемики отрезал у морской звезды лучик!
– В жизни не слыхал ничего более дурацкого – признался философ, а зелёный рак, видимо желая утешить сумасшедшего учителя, заговорил с ним как с малым дитём:
– Да, учитель, не волнуйтесь так сильно. Мы видели ваш замечательный эксперимент и все его запомнили. Вы изобрели мощный наглядный пример для объяснения новых идей. Это делает вам честь и заслуживает всяческих похвал. Что же вы убиваетесь? Никакого вреда вы никому не причинили. Наверняка обе звезды живут теперь преспокойно каждая сама по себе.
– Вот именно, сама по себе! – передразнил зелёного старец – Я нарушил равновесие и теперь во вселенной вместо гармоничной уравновешенной сущности ползают два урода! Единому целому, отныне никогда им не быть. Большая часть звезды, поболеет недельку, отрастит новый лучик и выздоровеет. Лучик же тот, отрезанный ломоть, обречён маяться, сознавая собственную фрагментарность! Вы можете представить, каково быть лишь частью самого себя?
Старый рак разрыдался в голос. Окружающие молча переминались с ноги на ногу, сомневаясь в том, достойна ли причина столь тяжких переживаний. Как и положено сумасшедшему, рак резко прекратил слезомойство:
– Срать мне на морскую звезду! – объявил он серьёзным, деловым тоном – вы думаете, я переживаю из-за беспозвоночного моллюска? Дудки. Сегодня ночью я нашёл настоящую причину того, из-за чего Милюль так уродливо и фрагментарно живёт. Я создал вселенную, я же внёс в неё сумятицу и беспорядок. Я отрезал лучик звезды и в тот же миг, но далеко в прошлом, душа маленькой Милюль расслоилась на части. Эти части продолжили жить каждая сама по себе. Не верите? Тогда слушайте. Что вам говорит такое замечательное слово: «Онфлер»? Ничего? Ну, так я расскажу!
Там, где Сена растекается широкой дельтой и впадает в пролив Ламанш, находятся два города. Один – крупный порт, с огромными причалами и шумными каналами, по которым движутся то туда, то сюда серьёзные грузовые суда, встающие лишь за тем, чтобы загрузиться, разгрузиться и снова деловито отчалить, прогудев басом на прощание. Широкие улицы этого города прямы и строги. Бетонные кубы одинаковых домов из цемента монолитно смотрят на приезжего геометрической чёткостью рабочего гиганта.
