На противоположном берегу Сены стоит другой, маленький и удобный для частной жизни городок. Он совсем не такой. Он – полная противоположность первому. Узенькие мощёные улочки между прижатых друг к другу домиков спускаются к набережной святой Екатерины, к старинным узеньким причалам, где, никуда не торопясь, умиротворённо покачиваются моторные лодки, катера и яхты. Тут никто не пыхтит, никто не занят экономией времени, никто не стремится в далёкие рейсы. В сравнении с озабоченной, потной промышленной жизнью соседа, здесь тихая гавань. Большой город это Гавр, а маленький – Онфлер.
В этом самом маленьком Онфлере проживала старушка девяноста четырёх лет, которую соседи звали Мадам Юли с ударением на последнюю гласную. Так давно она тут жила и так органично соответствовала чистеньким улочкам, аккуратненьким домикам, черепичным крышам, яхтам у причалов и всему образу европейской старины, что мало кто мог бы предположить, в той старушке неместную, залётную скиталицу, некогда исколесившую половину Европы.
Пришёл бы какой-нибудь бойскаут и спросил бы: «Бабушка, откуда вы свалились на нашу голову?»
С большим удовольствием рассказала бы мадам Юли маленькому любопытному туземцу о далёкой северной стране, где зимой не то что леса и поля, но даже большие города укутываются снежными одеялами, о стране, где выше заснеженных крыш и выше деревьев, куда ни посмотри, тянутся к небу колокольни и колоколенки.
Когда закат окрашивает в сиреневый цвет облака, а голубые тени разрезают сугробы на множество розовых островков, из всех колоколен степенно и нежно льётся звон, наполняя души жителей тихой радостью и мудрым спокойствием. Отзвенят колоколенки, погаснут неповторимые акварели заката, и небесная синева неторопливо сгустится до бархатной глубины, за которой прячется зажигающая звёзды бесконечность. В звонкой, морозной тиши земля оказывается светлее самого неба. Это свет луны, отражённый миллиардами снежинок исходит снизу вверх, и снег светится изнутри. В детстве мадам Юли настолько была в том уверена, что однажды с каким-то мальчишкой, который искренне разделял её заблуждение, долго и старательно сгребала лопатой снег, чтобы потом внутри огромной кучи прокопать дом с самосветными стенами.
Завтракая в одиночестве, мадам Юли включила радио и спросила себя: «К чему бы накатили столь давние воспоминания?» По радио передавали новости, и дикторы говорили о бойкоте московской олимпиады, объявленном Соединёнными Штатами Америки.
– Вот оно что! – воскликнула мадам Юли – Третий день они говорят о грядущей олимпиаде в Москве и в то время, когда сознание переваривает: «Олимпиада, бойкот, Афганистан, Брежнев…», где-то в глубине души бьётся мелким пульсом: «Москва, Москва, Москва…»
Разгадав шараду собственной души и сложив посуду в мойку, Мадам Юли пошла одеваться. Кряхтя, она натянула высокие резиновые сапоги. Поламывало спину и выпрямляясь, мадам Юли помогла себе, упершись рукой в поясницу. Надела непромокаемую штормовку, привычно прихватила пустую корзину, перекинула её через локоть и вышла за порог. По знакомой до камушка улочке пожилая женщина неспешно шла под-горку в направлении набережной. Вот улочка изогнулась, и солёный морской воздух знакомо защекотал ноздри.
«Доброе утро» – сказала она по-русски, ощущая вкус каждого слова, сплетая их с привычными запахами и радуясь получающемуся коктейлю. Спускаясь с набережной, она ещё раз заметила: «Опять я думаю о России. Что за притча сегодня? Сколько лет, спускаясь с набережной по утрам, я думала о чём угодно, но не о ней. Сколько лет, идя привычным маршрутом, мимо привычных домов, я была занята тем, чем занята, а вот сегодня… сегодня совсем иное настроение. Это непременно что-то значит, но что?»
Она спустилась к набережной и двинулась вдоль расчёски причалов с белыми яхтами. Борт к борту стояли разнообразные по конструкции суда и судёнышки. Были тут шикарные плавучие дома, в которых можно жить целой семьёй. Рядом покачивались куда более скромные ялики, на которых единственным укрытием от непогоды была маленькая крыша, а то и вовсе тент. Разнообразие моделей, говорящее о разнице состояний их владельцев нивелировалось одинаково направленными в небо мачтами. Ещё их объединял причал, общий для всех.
«В России говорят, люди равны лишь в бане и на кладбище» – придумала мадам Юли и даже остановилась, сказав себе: «Опять!» Россия навязчиво лезла в её сознание, и оказывалось невозможным ни отмахнуться от неё, ни выставить за дверь.
«Ладно – пообещала себе мадам Юли – устрою сегодня русский день. Испеку пирог с вязигой, и если придут соседи, а они обязательно придут за рыбой, то приглашу их вечером на чай. Пускай удивляются и охают. Если же останусь одна, то открою альбом, буду смотреть старые фотографии и вспоминать о скитаниях».
