И ведь, пытались! Строили то там, то сям, собирались в какие-то общества. Что-то обсуждали. Но без настойчивости, без целеустремлённости, всё время с оглядкой на оставленную родину: «А что там?», «Как там развивается?», «Что говорят?». Велико и неизбывно было желание вернуться. Они бы вернулись, если бы не ясный, внимательный рассудок Сергея Пантелеймоновича. Он умел анализировать события.
Русский ресторан. Уже приноровились, прижились в Париже. Это здесь демонстративно и вычурно зазвучала та самая псевдонациональная балалайка и вовсю застонала пошлая романсовая цыганщина, которую в прежней жизни не пускали и на порог.
Звенят по тарелкам вилки. Сквозь приглушённый гомон множества ужинающих, убеждённо и пафосно выступает какой-то мозгляк. Он говорит о том, что теперь, после того, как умер Ленин, всё в России стало меняться. Говорит, что новый царь собирает империю из руин. Дескать, кровавого Троцкого изгнали из Кремля и вообще из России и теперь, несмотря на оставшиеся коммунистические лозунги, намечается возврат к национальному единству. Говорит много и красиво.
Юлии Ивановне начинает казаться, что он прав, что так оно и есть. Надежда на возвращение просыпается в ней с новой неожиданной силой. Она сжимает руку Сергея Пантелеймоновича, смотрит на него и шепчет:
– Вернёмся, Серёжа?
Его лицо суровеет. Он тоже хочет вернуться. Там, в оставленной России растёт без отца, без матери, в кромешной неизвестности, на попечении родни, да племянника-коммуниста их единственная дочь. Но Серёжа знает и то, чего не знают многие, собравшиеся здесь и надеющиеся на возвращение. Громыхнув стулом, Сергей Пантелеймонович поднимается и, перебив оратора, обращается в зал:
– Господа, я прошу поднять руки тех из вас, у кого есть оставшиеся там родственники, близкие и друзья.
Множество рук поднимается над столиками. Сергей Пантелеймонович благодарит собрание и просит, чтобы теперь подняли руки те, кто получал из России письма. Кто-то один поднимает руку, и Сергей Пантелеймонович благодарит его. Тот смущается и лопочет что-то про сомнения, которые вызывает у него полученное письмо. Сергей Пантелеймонович снова благодарит этого невнятного господина и обращается теперь уже непосредственно к тому самому мозгляку, который агитировал за возвращение:
– Извините меня, милейший господин, за вмешательство. Ваше выступление мне очень нравилось, потому что лелеяло самую горячую мою мечту. Как и вы, я стражду вернуться в Россию, но в отличие от вас не говорю об этом остальным. Мне дороги человеческие жизни. В отличие от вас, мне не хочется брать на душу грех за тех людей, которые не выдержат и помчатся навстречу смерти. На всякий случай хотелось бы узнать ваш адрес. Когда кто-то из моих здешних знакомых возбудится от пропаганды, отправится к своим пенатам, и от него не будет поступать писем, я найду вас и непременно пристрелю.
В зале установилась тишина. Перестали звенеть приборы и все с любопытством уставились на мозгляка-агитатора, по лицу которого забегали самые неприятные эмоции.
– Конечно – ответил он – я оставлю свой адрес, но с чего вы взяли, что вас там будут расстреливать?
– Я этого не произносил-с – осклабился Сергей Пантелеймонович – потому что не осведомлён о методах, которыми там нас казнят – и, уже обращаясь к аудитории, добавил – Мы потеряли Россию, господа. Ступайте в магазин и купите новые глобусы. На них нет России. Те же из вас, кто захочет ехать в Коммуниздию, пусть предварительно ответят сами себе: почему не в Антарктиду? Уверяю вас, пингвины отнесутся к вам гуманнее, чем грузинский царь и его уголовная челядь.
Люди, находившиеся до сего момента в сладком мороке, очнулись, повскакали с мест, принялись спорить, кричать, жестикулировать. Сергей Пантелеймонович обернулся к Юлии Ивановне и деловито сказал:
– Пойдём, Юленька, пока драка не началась.
Маленький домик в Онфлере. Они стоят на пороге, и Сергей говорит ей:
– Ну вот, Юленька, это и есть наша лубяная избушка. Больше мы никуда бежать не будем. Приехали.
Действительно, бежать больше не пришлось. Не прошло и года, как в дверь их «лубяной избушки» постучали грубо и громко. Мадам Юли проснулась и поспешила открыть, на ходу надевая халат. Коридор наполнился людьми в форме. Её оттеснили в зал. Вошёл офицер и спросил на скверном французском:
– Где ваш муж, мадам?
Откуда ей знать? «Была у зайки избушка лубяная, а у лисы ледяная. Настала весна и растаяла у лисоньки избушка». Сюжет старинной русской сказки оказался сюжетом её, Юлии Ивановны жизни. С того самого момента, как революция выгнала их с Сергеем Пантелеймоновичем из собственной избушки, из их страны, длились и повторялись бесконечные скитания. И теперь, стоило им остановиться, обосноваться в собственном доме, отгородившись от громыхающего двадцатого века, как и сюда нагрянула мрачная эпоха, поставившая своей целью уничтожение всех обычных, трезвомыслящих людей, которым ничего не нужно, кроме семейного счастья, покоя и человечности.
