Ответ Алексея обескуражил её. Она и представить себе не могла, до чего вёрткое сознание у этого мальчика. При всей его бескомпромиссности, сознание само подсовывает ему компромисс:
– Не столкнусь. Я буду служить во флоте в отличие от них.
Алёша не умел и не хотел понять, что служба во флоте вовсе не гарантия. Он встал на сторону врагов своего отца, своего дядьки. Что же он называл народом, против которого борются они? Какой такой народ? А они – кто?
Всё это она говорила ему, но что толку? Сама Юлия Ивановна не очень всерьёз воспринимала тогда сложившуюся абсурдную ситуацию. Она видела гражданскую войну как временную ссору в семье. Потому и оставила на Алёшино попечение малолетнюю Надежду.
Какая неисправимая глупость! Какое жестокое легкомыслие! Сколько лет после она вспоминала о них и корила себя за то, что не забрала дочь с собой. Она полагала свой отъезд временным. Ситуация должна была утрястись и они с Серёжей неминуемо вернулись бы в Петроград, домой… куда там?
Ноябрь двадцатого года. Сутолока на причале. Впереди трап. Серёжа в военной форме, при орденах и медалях держит в одной руке чемодан, а другой рукой сжимает её руку. Отпустить нельзя, потому что страшное столпотворение! Страшное! Давящая со всех сторон живая масса так и норовит оторвать её от Серёжи, разнести их в разные стороны, разлучить так, чтобы они никогда больше не встретились. Она, как умеет, пихается в напирающие тела саквояжем, но пихаться она умеет плохо. И вот уж саквояж отделяется от неё и ныряет в смыкающиеся меж людьми щели.
– Серёжа, саквояж! – кричит она мужу.
– Чёрт с ним – отвечает он и продолжает протискиваться к трапу. Не отпуская его руки, она оборачивается и видит, как саквояж взмывает над головами далеко позади и тут же тонет в море людских голов, шляп и фуражек.
Вечер в кишащем разномастной публикой Стамбуле. В ожидании Сергея Пантелеймоновича Юлия Ивановна стоит на набережной района Галата, смотрит на Святую Софию, что на противоположном берегу Золотого Рога и вдруг видит солдатика, бывшего солдатика, бывшего крестьянина, а теперь одетого в обноски эмигранта из той самой России, где установилась власть рабочих и крестьян. От чего же он здесь? От чего не властвует там, где декларируется его гегемония? Глупые вопросы. Чтобы задавать их, надо быть дураком, или циником. Но тут, в Константинополе, над каждым эмигрантом висит ощущение собственной глупости и ужасного цинизма сложившегося положения. Поэтому никто не пристаёт к солдатикам с политическими дискуссиями.
Политические дискуссии могут быть интересны только тем, кого эта война обошла стороной, тем, кто не покидал свою страну на переполненных кораблях. Тому же, кто четыре дня провисел на якорной цепи, или простоял в ограждении из пеньковых канатов без пищи и воды уже не хочется говорить о политике.
Солдатик играет… на чём он играл тогда? На каком-то струнном инструменте, но не на балалайке, это точно. Яркие балалайки как символ эмигрантской России появились значительно позже, напоказ, пошло и безвкусно как всякая ложь. А солдатик играл не то на домбре, не то на мандолине и пел заунывно:
«На улице дождик с ведра поливает
С ведра поливает, брат сестру качает.
Брат сестру качает, тихо величает:
– Вырастай, сестрёнка, отдадим тебя замуж.
Отдадим тебя замуж во чужу деревню.
Во чужу деревню, к мужу нелюбиму.
К мужу нелюбиму, в семью несогласну!..»
Абсурдная и жестокая как сама жизнь тоска, растворённая в словах и мелодии песни, безжалостность к собственной участи, и печальная безысходность неожиданно продырявили некий внутренний пузырь в груди Юлии Ивановны. Она расплакалась, и чтобы не привлекать к себе внимания, отошла к парапету набережной, прикрывая лицо платком.
– Что случилось, Юленька? – это Сергей Пантелеймонович обнял её за плечи.
Она уткнулась в его грудь мокрым носом и разрыдалась в голос. Конечно, она тосковала по оставленной неизвестно где дочери. Оторванная родина болела и кровоточила в Юлии Ивановне, но то же самое в большей, или меньшей степени, было со всеми.
Снова палуба парохода. Теперь уже не переполненная, человеческая. Ночь. За бортом светятся огни порта Пирей. Остатки некогда многочисленной константинопольской колонии завершают процесс распыления по белому свету. Большинство из переселенцев намерено плыть дальше, но некоторые, те, которые почему-то решили зацепиться за что-то в Афинах, покидают корабль. Юлия Ивановна спрашивает мужа:
– Сергей, почему мы всё время плывём куда-то? Почему нет нам твёрдого причала?
Он гладит её по плечу, усмехается в русые усы с алюминиевыми проволоками седых волос и говорит, обнадёживающе:
– Ничего, Юленька, ничего. Построим и мы свою лубяную избушку.
