Почему бы заслуженному пенсионеру не посмотреть телевизор? Конечно, он вполне мог бы отправиться на стадион вместе с сыном Пашкой, то есть с Павлом Алексеевичем Громовым, капитаном первого ранга, ветераном Великой Отечественной войны, а теперь главным инженером Северного Речного Порта города-героя Москвы, но Алексей Андреевич решил на стадион не ездить. А Пашка поехал и супругу свою на стадион забрал, и дочь Соньку, и внучку Милку тоже.
Один остался Алексей Андреевич, но не огорчался, а спокойно смотрел, как идут по стадиону делегации спортсменов почти со всей Земли. Только американцы не приехали (дурни), и почти вся западная Европа шла не под своими знамёнами, а под общим флагом МОК. Тут тебе и Западная Германия (фашисты), и Франция (сифилитики), и Италия…
Звонок в дверь прервал навешивание Алексеем Андреевичем ярлыков на оскорбивших его иностранцев. Бодренько, в три приёма Алексей Андреевич поднялся с дивана и направился отворять дверь. Он никогда не спрашивал: «Кто там?», никогда не смотрел в глазок. Как человек честный и военный, он всегда открывал сразу.
За дверью оказалась старушка. Сухонькая, жилистая и загорелая, к тому же одетая чистым клоуном: в широких парусиновых штанах, в клетчатом пиджаке и с кепкой на голове. На плече её висела совсем импортная, и даже более чем импортная сумка. У нас таких сумок не делают, не продают и вообще таких не бывает. Явно иностранная старушка стояла перед Алексеем Андреевичем.
Он поздоровался, безуспешно пытаясь определить на глазок её возраст. Явно она была не моложе, чем он сам, но вот, на сколько не моложе, понять было трудно. На пять лет не моложе или на девять. Она тоже поздоровалась с лёгкой нездешностью выговора, подтверждающей её иностранное происхождение и спросила:
– Не могла бы я видеть Алексея Андреевича Громова, тысяча девятьсот первого года рождения?
Всё ещё размышляя о возрасте визитёрши, Алексей Андреевич ответил:
– Так точно. Это я.
Наступила пауза. Старушка молча разглядывала его лицо, словно читала сложную и не очень понятную с первого взгляда депешу. Наконец она разомкнула сморщенные уста и медленно произнесла:
– Здравствуй, Алёша. Я Юлия Ивановна Громова, в девичестве Золотарёва, вдова Сергея Пантелеймоновича, твоего дядьки.
Теперь ему, Алексею Андреевичу, настала очередь вглядываться в её лицо. Он вглядывался, сопоставляя видимое с хранимым памятью, порядочно истёршимся образом. Многочисленные морщинки, похудалости и кожные изъяны, коими награждает людей время, легко отбрасывались и были не в счёт. Это не основное. Скулы Юлии Ивановны, обтянутые загорелым пергаментом, выделились над впавшими щеками и строгой чёткостью сломали некогда безупречный овал лица. Надбровные дуги, придав черепу необычайную рельефность, так же вступали в спор с хранимым в памяти изображением. И эта немыслимая в отношении к Юлии Ивановне (внутренней Юлии Ивановне) кепка…
Алексей Андреевич отметал внешние излишества, докапываясь до того, что сохранилось, и чем больше отметал, тем слабее и невнятнее становилось жившее в глубине собственных нейронов воспоминание, тем явственней подменялось оно очевидным. Где-то на середине этого внутреннего пути он сообразил, что неприлично долго стоит на пороге и надо бы пригласить даму в дом, надо бы выразить радость от неожиданной встречи, надо бы сделать что-то ещё, положенное в таких случаях. Например, закричать: «Юлия Ивановна! Сколько лет, сколько зим!» – но как-то не выходило и нелепо было и глупо. Движимый необходимостью хоть что-то сказать, но не зная что и конфузясь от такого стечения чувств, он выговорил только:
– Эх…
Юлия Ивановна, будучи и старше и подготовленней чем Алесей Андреевич, пришла ему на выручку. Она сделала шаг навстречу и со словами: «Со встречей, Алёшенька» – обняла его. И он неуклюже обнял тётку, ощущая неземную утлость живущего под заграничным пиджаком скелета.
Прошла конфузливость и растерянность перед неожиданным событием. Наладилась жизнь, в которой есть место привычному поведению и обыкновенным, выверенным временем и обстоятельствами ухваткам. И вот уже приглашена нежданная гостья в дом, вот уж повисла на вешалке её кепка и сама она усажена за стол на кухне и сидит, глядя, как он хлопочет, выставляя на стол все, какие есть в холодильнике и буфете угощения.
Алексей Андреевич трудится изо всех сил. То к чайнику метнётся, то к холодильнику, то вспомнит про сохранившиеся конфеты «Птичье молоко». Выяснил, что Юлия Ивановна растворимый кофе не уважает. А зря. Потому как это дефицит, которого запросто в магазине не купишь. Но и чай у него есть хороший, цейлонский.
Ставит Алексей Андреевич на стол закуски да угощения, радуется тому, что есть чем гостью угостить, да не ударить в грязь лицом, хотя, конечно, у них там, в Париже с едой да питьём куда всё обстоятельнее… «Что? Не в Париже? В Онфлере? Надо же, какое название! Сразу и не запомнить! Где это такой?…»
