Тут же, присев на полу каюты, Милюль разорвала ворот мачехиной блузки и впилась в ставшую абсолютно беззащитной шею. Горячая кровь наполнила рот Милюль и девочка жадно пила её, не испытывая никакого отвращения. Тётя Лена была ещё живой, хоть и находилась в бессознательном состоянии. Её сердце продолжало гнать кровь, струя которой, пульсируя, вырывалась из перегрызенной артерии. Милюль пила и пила, пока поток не иссяк, что означало… ничего хорошего это не означало.
Милюль облизнулась, оторвавшись от опустевшего тела и, потерявшим всякую мысль взглядом, обвела тесные стены каюты. Не размышляя о том, что она творит и для чего ей это надо, она решила перебраться в другое, более надёжное место, где она сможет спокойно доесть свою добычу. Так она и поступила, согласно логике того лютого существа, которое спало в ней, подавленное спудом наследственности, знаний, воспитания, культуры, бог знает чего ещё, а теперь вот, проснулось. Существо чувствовало неизбывную потребность в еде, чувствовало, что стремительно растёт, а потому нуждается в пище, как строящийся дом нуждается в строительном материале. В логике этого существа отсутствовали и такие мотивы, как соблюдение правил, наведение чистоты и забота о внешнем облике. Даже обращать тень внимания на подобную чепуху Милюль была не в состоянии.
Матрос Барсуков поднёс дрожащую руку к бескозырке и доложил Громову:
– Товарищ командир, там какая-то чертовщина произошла. Без вас не разобраться.
Оставив управление на старпома Круглова, Алексей покинул капитанскую рубку и пошёл за матросом. По узкому коридору между кают тянулся кровавый след. Один конец этого следа вёл на палубу, а другой в ту каюту, в которой заперли до прибытия в Ленинград Надежду. Внутри было пусто. Лужица крови на полу говорила о чём-то очень плохом, произошедшем совсем недавно. Алексей обернулся к Барсукову:
– Ты это видел?
– Никак нет, товарищ командир – ответил Барсуков – я не посмел заходить.
– Значит, здесь начало – констатировал Алексей – пойдём, поищем концы.
Вместе они вернулись вдоль кровавого следа на палубу. Там след был не так очевиден, но он был и вёл в сторону кормы. Командир и матрос молча направились туда.
Зрелище, представшее их взглядам на корме, было столь же ужасное, сколь омерзительное. На канатной бухте за торпедной установкой сидела командирская сестра, положив окровавленные руки на раздувшееся брюхо. Её щёки, губы и подбородок были вымазаны в спёкшейся крови и оба моряка поначалу решили, будто у ней снесена нижняя часть черепа.
Приблизившись и вглядевшись в девочку, они обнаружили, что, не считая жуткой чумазости, с её лицом всё в порядке. Блаженно смежив веки, окровавленное дитя спало сном праведника. Оба моряка пытались растормошить девочку, но ребёнок так крепко спал, что разбудить Надежду не представлялось возможным.
Рак пощёлкал большой клешнёй и задумчиво свёл глаза в кучку, от чего один его глаз пристально вгляделся во второй:
– Вот смотрю я сам на себя и думаю: как много у меня оболочек. С самой-то снаружи раковина. У меня отличная раковина – большая, красивая и не очень тяжёлая. Нашёл её на такой глубине, куда вы и не заползали – он гордо обвёл правым глазом собратьев, которые уважительно зашевелили усами, и возразил сам себе – но это оболочка. Только оболочка, да и то, если честно, не моя. Я её даже не создавал. Так, приобрёл по случаю. А вот уже моя оболочка – тут он снова пощёлкал большой клешнёй и снова окружающие выразили уважение.
– Ага, нравится! – констатировал рак – Мне тоже нравится, тем более что это, можно сказать, создавал я сам. В уединённой норе под камнем, отказывая себе в пище и развлечениях, ни с кем не общаясь, подвергаясь опасности быть запросто съеденным любой хищной скотиной, я сидел и старательно растил хитин. Не многие могут похвастаться таким колоссальным терпением и филигранным мастерством. Но и этого не было бы, кабы не другая оболочка, данная мне самой природой. Я имею в виду моё мясо. У меня много мяса… н-да, мяса много, но это тоже лишь оболочка. Чего бы стоило моё мясо, если бы не было в нём такой идеальной нервной системы, с её бешеной реакцией и колоссальными рефлексами, если бы не мой огромный интеллект и вселенских размеров память, хранящая приобретённый за годы жизни опыт.
Даже моя манера расхваливать свои оболочки вызывает у вас уважение. Манера поведения это тоже оболочка, как ни крути. Вот вам и результат: говно это всё! – рак бессильно махнул малой клешнёй в сторону удивлённо вылупившихся слушателей – Вы примеряете данные мне волей случая оболочки на себя и испытываете чувство уважения, страха, почитания, зависти. Разные чувства испытываете, и даже не задумываетесь, что чувства это…. а что это? Очевидно, каждое чувство отличается от других чувств. Так что же оно представляет из себя? Это оболочка сущности, или движение её?.. Как вы считаете?»
– Чувства – это трепет души – сказал зелёный рак.
