Тусклый свет из иллюминатора освещал крайне неприглядный вид. Это опять была каюта. Милюль привыкла просыпаться в каютах, но эта каюта была самая убогая в цепи её пробуждений, самая мерзкая, какую можно вообразить. Грязные, покрашенные неопределимого цвета краской переборки упирались с обеих сторон в кривые борта с иллюминаторами, по одному с каждой стороны. Несмотря на то, что находящиеся под обоими иллюминаторами, застланные грязно-коричневыми одеялами топчаны, были совсем низкими и едва возвышались над полом трюма, места вокруг всё равно было мало.
– Значит, я в трюме – думала Милюль, разглядывая бегущую вдоль иллюминатора воду – эта муть снаружи, никак не может быть морем. Корабль идёт быстро, или так кажется от близости бегущей воды. И что на этот раз за корабль?
Её размышления были прерваны грохотом шагов. Милюль обернулась и увидела, как открылась дверь, и бородатый дядька в стёганой фуфайке поверх тельняшки, ввалился в её темницу.
– Ну что, Любаня, проснулась? – спросил он с ходу.
Милюль обернулась. Никакой Любани рядом не было. И, стало быть, бородач обращался непосредственно к ней. Раз так, значит надо отвечать. И Милюль ответила:
– Спасибо. Наверное, так оно и есть.
– Ну и славно – обрадовался бородатый – а то мы с Павлушкой уже заждались. Вставай помаленьку, мы сейчас тебя поздравим.
– Что? Долго я спала? – поинтересовалась Милюль.
– Часов, наверное, десять. Как вчера завалилась, так и дрыхла напропалую. Я уж решил тебя будить. С чего это ты так разоспалась? – бородатый дядька так откровенно радовался то ли ей, Милюль, то ли тому, как она долго спала. Непонятно чему он радовался, но исходившие от него искренность и доброта обещали отсутствие всяческих неприятностей. Более того, он все сильнее казался ей родным и близким. На кого-то он был похож. Если бы не борода…
– А вообще – продолжал говорить добрый бородач – кабы ты не дрыхла как пожарная лошадь, то утром мы бы тебя всей командой поздравили. Теперь поздновато. Все уже при делах. Хорошо, Павлушка приехал, порадовал меня, старика. Как он тебе? Бравый капитан образовался! Орёл! Весь в меня!
Слово «капитан» открыло затвор в двери, за которыми толпились Милюлины воспоминания и они хлынули. Промелькнул на недосягаемо высоком мостике капитан лайнера в белом кителе и белой фуражке. Другой, и в тоже время тот же капитан говорил в блестящий раструб рупора. Третий, тоже в белом кителе, протягивал ей старинную брошь в виде лягушки. Образ этот самый свежий и недавний всплыл в памяти с особой чёткостью и оказался, каким-то образом, близким с этим самым дядькой, который всё продолжал о чём-то рассказывать.
Милюль внимательно вглядывалась в бородача и постепенно начинала узнавать его. Перед нею был именно Алексей Андреевич. Да, это был всё тот же капитан бронекатера, но изрядно обросший, из-за чего утративший молодцеватый лоск морского офицера. Всё его поведение явно утеряло былое воинственное командирство. Он упростился, сплющился, уже не излучал вчерашней обстоятельной лихости.
Милюль так и подмывало сообщить о своём открытии, но сообразив о возможных недоразумениях, она не проронила ни слова. Лежала и ждала, пока Алексей Андреевич, а это без сомнений был он, выговорится. Он же, не давая ей возможности ответить, повёл разговор о том, как здорово, что они с Павлушкой наконец увиделись и о том, что теперь все заживут как следует. Потом повелел быстрее подниматься, вслед за чем совершенно нелогично предположил у ней температуру потому что она, якобы, простудилась и теперь, наверное, болеет. Пообещав найти каких-нибудь таблеток, он вышел, захлопнув за собой железную дверцу.
Это оказалось очень кстати. Милюль надо было немного побыть одной, чтобы собраться с мыслями и воскресить в памяти вчерашний день. Пусть это не поможет сегодня, пусть даже вчерашний день не имеет никакого отношения к тому, что теперь, но было же вчера! И оно было ужасным.
Милюль попробовала выстроить свою память, припоминая событие за событием. Она усмехнулась, вспомнив, как мальчик Павлик вывел её из себя изощренным упрямством, вспомнила шутливых матросов на палубе, застолье в кают-компании. Её поздравляли с днём рождения, дарили лягушку…. в который уже раз ей дарили лягушку? В воспоминаниях появилась противная женщина, которая мешала ей. Эта женщина мешала всегда под разными именами, в разных обличиях, но неизменно чему-то мешала.
– Ну её! – решила Милюль – Не буду о ней вспоминать! – Куда приятнее было вспомнить пальбу из пушки. Это было весело, хоть и бессмысленно. И опять та тётка! Чего ей было надо? Она чего-то говорила про какого-то вождя, ругала меня неизвестно за что и всё пыталась толи чего-то втолковать, толи выяснить, пока я её не…
– Я её съела! – завопила девочка, и даже подпрыгнула на тюфяке – какой кошмар!
