Поборов отвращение, Милюль вошла в гадкую уборную и захлопнула за собой дверь. Тут её ожидало очередное огорчение. Мало было того, что она и так не очень представляла себе – как будет пользоваться этим, так в придачу на ней оказался надет дурацкий и неудобный наряд: брезентовые штаны, которые неизвестно как снимать.
От изобилия технических сложностей, с которыми ей пришлось столкнуться, у Милюль из глаз брызнули слёзы. Вот так она стояла и плакала в тесном гальюне. От сложностей, от неизмеримых сложностей, от непомерных сложностей плакала и плакала шестилетняя девочка слезами вполне созревшей девицы пубертатного возраста.
Эх, тяжело мне, братья мои, раки пучеглазые, рассказывать вам эту историю! Не оттого тяжело, что вам не понять и половины сложных терминов из жизни иных существ, иных эпох и иного времени. Не оттого тяжело, что часто я вижу в ваших клоунских зенках пробегающие тени недоверия и не оттого, что вы не пользуетесь ватерклозетами. Тяжесть лежит на моей душе оттого что, говоря, я сам переживаю печали, низвергнувшиеся на Милюль. Повод для этих печалей нелеп и ничтожен. Ну и что? В поводе ли дело? Иной раз и вовсе никакого повода нет. Светит себе ясное солнышко, ветерок напевает бодрые песни среди каменных глыб, а волны разбиваются об утёс на миллиарды сияющих самоцветов. Сиди себе и радуйся жизни, но не тут то было!
Вместо радости не то всплывёт из глубин души, не то принесётся из неизведанных далей такая удручающая беспросветность! Эх, выскочил бы я из домика, разорвал бы клешнями хитин на груди, и упал бы голым мясом на влажный кварц песка! Полились бы тогда из глаз слёзы горькие. Такие горькие, что соль океанских вод показалась бы по сравнению с ними патокой. Безудержные рыдания сотрясали бы мой беззащитный красный хвост, а хрипы и стоны пугали бы осьминогов и каракатиц.
Но нет! Никогда не разорвать мне панцирь, не пролить слёз, не зарычать львом, не воспарить орлом, не ударить молнией. И тоска остаётся жить во мне, да накапливаться, как накапливается вода в прохудившейся лодке, как накапливаются скелеты предков на коралловой колонии, как накапливаются сами мои годы.
Вот уж и начинаю я завидовать тем существам, которые, рыдая, сбрасывают балласт переполняющей душу печали. Сидя на камне, я завидую чайкам, когда они выплёскивают тоску свою через крик. Завидую облакам, что сбрасывают грусть каплями дождя, и завидую маленькому существу, живущему в человеческом теле и способному плакать и рыдать по всякому пустяку, в то время как вселенная посылает ненастья на его невзрачную оболочку!
Старый рак замолчал. Воспользовавшись наступившей паузой, из рядов слушателей выступил мохнатый полосатый рак с маниакальным блеском в глазах и, подняв клешню, задал вопрос:
– Извините уважаемый э-э-э… – тут он замялся, подыскивая правильное обращение – … мэтр. К сожалению, я не был на предыдущих ваших лекциях, в силу чего прослушал начало этого удивительного рассказа. Приношу свои извинения. Меня крайне заинтересовал один, я бы сказал, последний аспект…
Всё время, пока полосатый конструировал такую замысловатую фразу, старый рак внимательно разглядывал его, и всё сильнее проявлял нарастающее нетерпение. Когда полосатый дошел до слова «аспект», рак – рассказчик грубо перебил его, крикнув:
– В чём дело?
Рак-маньяк чуть смутился от грубого окрика и, суетясь, завершил вопрос:
– Да-да, я понимаю, я перебил вас, извините, я сейчас закончу. Я только хотел сказать… спросить, что за технические сложности, с которыми приходится сталкиваться человеческому существу, когда оно пытается снять брезентовые штаны?
– К чему тебе это? – спросил старик.
– С биологической и бытовой точек зрения мне это совершенно ни к чему – ответил маньяк – но признаюсь, меня часто мучает любопытство. Иногда я выползаю на каменную гряду около пляжа и наблюдаю оттуда, как ведут себя человеческие существа. Ничего предосудительного в этом нет. Я много раз видел, как вполне респектабельные арабы в белых одеждах занимаются тем же. Так вот, те существа легко сбрасывают с себя наряды и прыгают в море, оставшись практически без ничего. Я думаю, уважаемый мэтр, что наряды являются некоторым аналогом наших домиков, в силу чего смею даже предполагать в людях зачатки некоего разума, конечно же, далекого от нашего…
Раку-маньяку не удалось закончить рассуждение, потому что один из радикальных последователей Креветки не перенёс моральных мук и заорал, нарушая устоявшиеся среди раков обычаи либерального общения:
