– Нет, лисичка-сестричка, трюк не пройдёт! Хватай ноги в руки и живо на камбуз! – и, совершенно неожиданно, Алексей Андреевич довольно вульгарно хлопнул Милюль по попе. Не до такой степени опешила Милюль, чтобы лишиться дара речи от этакого свинства, поэтому она спросила обнаглевшего капитана:
– Дядя! Вы для того и побрились, чтобы буйствовать?
А вот он-то, к Милюлиной радости, опешил. Даже рот открыл и глаза выпучил:
– Любань, ты чего? Белены объелась?
– Нет – возразила Милюль – я лишь взываю вас к приличиям.
– Да какой я тебе дядя? – заорал дядя.
– А кто на этот раз? – резонно поинтересовалась Милюль.
Не успел он ответить, как прежний пожилой Алексей Андреевич вошёл в помещение трюма. Теперь перед Милюль стояли два Алексея Андреевича: молодой и старый. Оба в одинаковых ватниках, в одинаковых брезентовых штанах и кирзовых сапогах. Похожие и разные одновременно.
– Вот и здорово, что ты поднялась! – сказал, улыбаясь, старый Алексей Андреевич – Мы с Павликом поздравляем тебя с днём рождения. Желаем долгих лет, пятёрок в школе и побольше женихов. Смотри, что мы с матерью тебе дарим. Ты об ней с детства мечтала – С этими словами он достал из кармана тряпицу, развернул, и вынул от туда, конечно, всё туже брошь.
– Сегодня вторник? – уточнила Милюль, вертя в руке привычную вещицу.
– Совершенно верно – согласился старый Алексей Андреевич, а молодой обратился к нему с неожиданными словами:
– Батя, по-моему, у Любы спросонья в башке мозги сплющились. Она родных не узнаёт.
– С чего это ты взял? – спросил старый.
– С того, что она только что обозвала меня дядей.
– Логично. Ты подрос, возмужал. Что же ей тебя Павлушкой называть? Как до войны? Ты же теперь герой!
Тут их разговор постепенно выплыл за пределы Милюлиного понимания. Речь пошла то о каких-то катерах, то о глубинных бомбах в каком-то северном море. Единственное, что доходило до девушки, так это то обстоятельство, что оба моряка и молодой и бородатый нахваливают друг друга и деликатно принижают какие-то собственные героизмы в недавно прошедшей войне.
– Да это же отец и сын! – озарило её – Как я сразу не догадалась? И лишь только её озарило, как эти двое прервали историко-геройские расшаркивания и вновь обратили внимание на Милюль.
– Во! Видишь? – ткнул в неё пальцем сын – Стоит как створный знак на берегу, и только смотрит!
– А что ей делать? – возразил отец – Ты так дифирамбами разошёлся, как будто не ты герой, а я.
– Не я начал! – возразил сын.
И они ещё раз, более сварливо и лаконично поспорили о героизме друг-друга. Милюль, таким образом, получила фору для того, чтобы обуться в найденные на полу высокие резиновые галоши (иной обуви она не увидела) и подумать о том, как следует повести себя сегодня, что говорить и делать, дабы не показаться нелепой. Хоть она и старалась изо всех сил, хоть и металось ее сознание с одного на другое, ничего подходящего на ум не приходило кроме слова гальюн. Поэтому, когда мужчины умолкли и воззрились на неё, она сказала чётко и ясно, без литературных излишеств:
– Хочу в гальюн.
Очевидно, это был верный ход, потому что оба героических капитана в мужицкой форме не стали удивляться, а довольно просто напутствовали: иди, мол, чего стоишь, если хочешь? И повернувшись к ней спинами, вышли из тесной грязной каюты. Милюль бросила брошку на застланный одеялом матрас и поспешила за капитанами. Она поднялась по узенькой железной лесенке, вышла через серую железную дверцу на палубу и увидела простор огромной мутной реки по которой, грохоча внутренними механизмами, стремительно двигалось утлое судно с нею, Милюль, на борту.
– С каждым разом кораблик всё гаже – брякнула девочка, увидав непрезентабельную палубу и железные борта, выкрашенные в тёмно-серую краску, местами уже облупившуюся.
Младший капитан обернулся и, перекрикивая тарахтящий где-то рядом двигатель, проорал:
– Говори громче! Чего?
– Где мы идём? – заорала ему в ухо Милюль, предчувствуя заранее, что ответ, как всегда будет невразумительным. И капитан не обманул её ожиданий:
– Выходим к устью – прокричал он – скоро начнётся!
Что за устье, к которому они выходят и что должно скоро начаться, он объяснять не стал, а добавил нагло:
– Чего застряла? Как облегчишься, ступай на камбуз!
Толкнув мимоходом такую же маленькую железную дверцу, как та, через которую они только что вышли, он исчез в направлении носа тарахтящей посудины. Старый капитан шёл еще далее впереди и даже не услышал их переговоров.
Милюль заглянула в отворённую молодым капитаном дверцу, и чуть было не расстроилась. За дверцей находилась необычайно тесное, облупленное и убогое помещение, всё место на полу которого занимал безобразный постамент изувеченного временем ватерклозета. Стульчак, грубо высеченный из куска фанеры, был стар, облезл и жуток. В царстве нищеты и разрушающегося минимализма, кое представляла эта комнатка, стульчак, несомненно, был царём. Невозможно было даже представить себе, что на него кто-то не гнушается сесть.
