Не боцман у меня, золото! Чудо природы! Наверное, такой тонкий слух у Паганини был. Я, кстати, позднее про это брякнул, так с тех пор к нему эта кличка приклеилась. Все его Паганини обзывали. Он не обижался.
Тут я почувствовал: пора! И приказываю: «Приготовиться к атаке!»
Боцман птицей летит к запирающим устройствам, заряжает пороховым зарядом оба торпедных аппарата. Одновременно взревели моторы, мы набираем полную скорость и ложимся на курс сближения. Командую: «Залп!»
Шипение, хлопки зарядов и обе торпеды выходят из желобов. Пошли! Разворачиваю катер. «Дело сделано! – сказал слепой». Слышу за кормой взрыв, второй. Оба попадания! «Эге – гей!» – ору. И уходим во мглу.
Потом по результатам воздушной разведки командованию бригады сообщили, что между Новороссийском и Анапой лежит немецкая БДБ. Наших рук дело!
– Что такое БДБ? – спросила Милюль.
– Это, Любаня, быстроходная десантная баржа. Здоровая такая дура и очень вредная. В общем, то была первая удача за плаванье, которое прославило наш, тридцать седьмой катер и вошло в мою жизнь как самый главный и самый большой гвоздь. Случится ли что-нибудь похожее на то, что было тогда? Вряд ли. А если и случится, то не знаю, переживу ли подобную катавасию.
– Так вы… – Милюль запнулась, но тут же поправилась – так ты потопил эту баржу, и на том война закончилась?
– Глупая ты! – усмехнулся Павлик – Надо же такое сказать! Война была долгая, и топил я много чего. И меня подбивали и топили. Выжил чудом. Но главное, что всё остальное оказывается теперь не главным.
До сих пор то плаванье торчит над всеми годами войны, как шест посреди моря, как маяк. Вправо от него рябь, влево колебания. А это самый насыщенный какой-то этап жизни. Если бы на этой удачной атаке всё закончилось, плоскость событий осталась бы ровной. Ну, жил. Ну, воевал. Ну, выжил. Нет, та атака оказалась лишь началом. Никто и не мог подумать, как много мы наворотим за тот день и две ночи. Никому бы и в голову не пришла возможность такого везения.
Все люди воевали. Все рисковали, старались, проявляли качества. Но не всем везло, Люба. Отцу повезло, мне. Вот мы и живы. Хотя не только в везении дело. Чёрт знает, в чём ещё.
В общем, ушли мы из сектора боя. Хмарь рассеялась, забрезжил рассвет. Вижу берег на горизонте. Идём уже полным ходом, будто летим над морем. Позднее я узнал, что наши торпедные катера разрабатывал сам товарищ Туполев. Это неспроста! Умеет человек почувствовать полёт! Опять Паганини ко мне бежит, да я и сам слышу: взлетели.
– Вы взлетели? – переспросила Милюль.
– Не мы! – Павлик и глянул сурово. – Они взлетели, а мы услышали. Понимаешь, Люба, когда взлетают самолёты, их очень хорошо слышно. Разъясню. В портах Варна и Констанца Болгарии и Румынии базировались самолеты морской авиации Германии. Это были не простые самолёты, а торпедоносцы «Савойя». Они вылетали с мест базирования, садились на воду у наших берегов и ждали, когда пойдут наши транспорты, чтобы их торпедировать. Мы на торпедных катерах норовили подойти к ним, и если они не успевали подняться в воздух, могли расстрелять самолёт из пулемета. Поэтому, едва услышав наши моторы, они сразу срывались в воздух и уходили из поля зрения, чтобы, отдалившись на десяток миль снова сесть и продолжить поджидать наш транспорт. Такая стратегия.
Я опять приказал: «Стоп машина!» Катер шлёпнулся днищем на воду. В наступившей тишине, мы с Паганини прикинули, в какую сторону полетел этот «комарик». Радист сообщил на базу направление, в котором направился самолёт.
В ответ поступает: «В секторе наших судов нет. Уничтожить самолёт-торпедоносец». Дурацкий приказ. Я и представить не мог, как его выполнить. Еще бы! У него скорость в пять раз быстрее нашей. Но деваться некуда. Идём в том направлении, куда улетела Савойя. Я самого себя спрашиваю: «Как теперь его искать?» Он-то сто раз мог бы свернуть, отклониться от первоначального курса и сесть на воду не там, куда мы теперь мчимся, но левее или правее. Ну, думаю, варианта два, потому что предположить, что он сел, совсем не меняя курса это значит предположить, что пилот кретин. Но он же не кретин. Он должен был свернуть туда-сюда. Вопрос лишь: влево или вправо. Если бы знать!
Очень мне стало обидно, что узнать ответ на этот простой вопрос негде. Тут я подумал: боцман Сундуков, который Паганини, пошёл на нос не для того, чтобы «прощупать море», а для того, чтобы почувствовать надежду, и дать надежду другим. Где мне искать надежду теперь? Негде было мне её найти. Тогда достал я из кармана пять копеек и загадал: если орёл, то берём влево, а если решка – вправо. Подбросил – решка! Даю тридцать градусов вправо, и летим, как пальцем в небо, а небо всё светлее. Ещё минут десять и улетит фашист, где бы он не сидел! Улетит, хоть угадал я, хоть не угадал. Они всегда на восходе взлетали и уходили в свой порт.
Вдруг, вижу: Опять повезло! Вот он! Сидит на воде, как водомерка на болоте. Паганини уже бежит к пулемёту сам. Сундукову команда не нужна. Приближаемся, и он начинает стрелять. Рановато, конечно, но может и дострельнёт?
