– Через год-полтора после войны, тебе тогда было двенадцать лет, отец демобилизовался из военного флота. Это ты наверняка помнишь. Поехал он навестить меня, и приехал в Ложный Геленджик, где располагалась наша база торпедных катеров. Пока меня искал, ему штабные напели в уши про мой удачный выход в сорок втором. Вот отец с той поры меня героем и обзывает. Наверняка он сам тебе рассказывал.
Милюль отрицательно покачала головой, отчего Павлушка удивился и даже высказал такое предположение, мол, Милюль врёт.
Действительно, в последние дни Милюль всё больше и чаще врала. А куда ей оставалось деваться? Надо же было приноравливаться к постоянным и непредсказуемым переменам. Ничего не скажешь, весело бы она выглядела сегодня утром, если бы потребовала няню и возмутилась по поводу отсутствия балдахина над кроватью. Впрочем, Милюль некогда было разбираться – врёт она или не врёт. Сама грань между правдой и ложью стёрлась до полного исчезновения. Милюль не лгала, она была искренней в своем желании приноровиться к ускользающей реальности и более того, она старалась милосердно беречь вываливающихся на неё из небытия незнакомых и в то же время каким-то образом близких ей людей.
С полной уверенностью в своей правоте, Милюль заверила брата в том, что у неё и в мыслях не было врать, и ей очень интересно узнать о Ложном Геленджике, о войне и о том, как «поют штабные в уши». Она утверждала это так энергично и непосредственно, что Павел решился:
– Ладно, расскажу тебе вкратце про тот случай, хотя если честно посмотреть на жизнь, тогда сработали два фактора. Всего два. Первый: мы все, вся команда, очень хорошо воевали. Второй: нам, можно сказать, повезло. Чем больше времени проходит с тех пор, тем сильней я убеждаюсь в величине второго фактора. Он выходит гораздо сильней и значительней первого.
Дело было весной сорок второго. В апреле. Как раз тогда, когда шла защита Севастополя, и немцы атаковали во второй раз. Мы вышли из Мезыби, чтобы дойти до Балаклавы, и там получить боевое задание. Плаванье, как плаванье, вполне обычное во время войны. Почти обычное. На самом деле ничего обычного не бывает, конечно же. Выход в море не может быть обычным, даже если он регулярный.
Условия сложились нестандартные. Весь прошлый день тучи ползли с моря понизу и упирались в горы. Одна упёрлась, за ней вторая, третья… так они накапливались и накапливались. Всё небо заволокло. Тяжесть, которая скопилась в тучах, стала сыпаться мелкой изморозью, но тучи держались за свою воду. Они так жадничали, так не хотели с ней расставаться, что постепенно сами опустились на море.
Всю ночь стояла непроницаемая мгла. В этой мгле мы отчалили. Буквально утыкаясь в борта пришвартованных в устье катеров, вылезли из реки и тихим ходом, ориентируясь только по компасу, двинулись в направлении чётко от берега. Да и как при такой невидимости вдоль берега идти? Только в открытое море! Тихо идём. Минуты три малым ходом и стоп моторы. Вглядываюсь, вслушиваюсь. Мгла. Что там впереди? Надеемся чего-нибудь услыхать. В общем-то, метод старый, известный.
В тот период, в период обороны Севастополя, из Туапсе, из Батуми из Поти туда ходили наши корабли с горючим и продовольствием. Сложилась такая ситуация, что мы туда-сюда на кораблях шастаем, а немец наших с воздуха берёт. Чаще всего, конечно, транспорты шли ночью, поэтому мы привыкли слушать море. Когда ничего не видно, то хоть чего-то может быть слышно.
Боцман Сундуков мне говорит:
– Пойду на нос, руки вперёд вытяну, дорогу прощупаю.
По голосу слышу, ухмыляется. Чего там нащупаешь? Но спорить не стал. Он матрос бывалый, а в нашей морской жизни иногда важна не только возможность, но даже надежда на эту возможность. Вот и пошел он на нос за надеждой.
Так мы шли гусиными шагами часа три. В Чёрном море есть течение. Не такое быстрое, как в реке, но постоянное. Я его измерить не мог, но прикидывал, что нас уже снесло за Геленджик и тянет к Новороссийску. А там дальше Анапа. До противника рукой подать. Стою за штурвалом и думаю: «Ладно, если с нашими встретимся, а если нет?»
Подумал, и как накаркал. Боцман с носа докладывает: «Слышу моторы судна. Левый борт десять градусов!»
Я говорю тихо так: «Стоп моторы!» Тишина наступила. Только волна по борту хлюпает. Стоим. Слушаем. Вот думаю, и ухо у боцмана! Я-то и теперь ни звука не различаю. Постепенно проступает: «Тук, тук, тук…» Кто-то малым ходом идёт. Кто? Наши? Нет? Не знаю. На катере полное молчание. Все слушают и гадают. Если враг, то у нас преимущество, потому что мы про них уже знаем, а они про нас ещё нет.
Мгла начала постепенно рассеиваться. Морось прекратилась, и туман стал постепенно подниматься к небу, чтобы снова стать тучей. Наконец видим силуэт судна как тень. А это уже минус, потому что и они нас разглядеть могут, хоть мы и маленькие. Я изо всех сил вглядываюсь, пытаюсь по силуэту угадать кто это там?
Подходит Сундуков, шепчет уверенно: «Командир, это фашисты!» На всякий случай спрашиваю: «Точно?» «Куда ж точней – отвечает – я их разговоры слыхал».
