Милюль оторвалась от созерцания странной застёжки и посмотрела на тех, с кем он делился наблюдениями. Люди на этот раз были абсолютно незнакомые. Даже намёка на похожесть кого-то с кем-то не сохранилось. Не было смысла и гадать: кто есть кто. Двое юношей стояли чуть поодаль, прислонясь к борту и смотрели на берег. Один был прилизанным брюнетом в синих, расклешённых книзу штанах и такого же покроя курточке. Второй, подстриженный ёжиком, был одет в свитер грубой вязки и серые, невыразительные брюки со стрелочками. Сам патлатый, что первым появился в поле её зрения, был одет в клетчатую рубашку, распахнутую брезентовую ветровку и широкие парусиновые штаны. Он сидел рядом на корточках и чего-то ждал.
Милюль оглядела палубу и корму. Никакой это был не корабль, а самый обычный катер, потому что палубы не было, а если и была, то всё равно это была не палуба, а имитирующее паркет днище, окружённое бортами. Корма катера представляла собой возвышение, или кожух, под которым тарахтел мотор. Дымок вился из маленькой выхлопной трубки.
Сразу за кормой, образуя узкий коридор, уходили назад усаженные молодыми тополями берега. Медленно таял в тумане ажурный мост. Справа от Милюль, уткнувшись лицом в стёганый мешок, спала неизвестная тётенька, или девушка… не разобрать.
Милюль поёжилась от утренней свежести, и обнаружила, что в очередной раз стала больше и взрослее. Совсем по-иному ощущался собственный бюст, перетянутый тайной подпругой с лямками на плечах. Она на всякий случай потрогала его, от чего патлатый попутчик хихикнул и спросил:
– Чего, всё маешься?
– Чем маюсь? – уточнила Милюль.
– Да-а-а-а – протянул патлатый, закатывая глаза под лоб – задали вы с Алкой жару на Ленинских горах! Не мудрено что душа не на месте. Видишь, она всё дрыхнет – он мотнул головой в сторону спящей Алки.
– Я этого не помню! – заявила Милюль и подумала про себя: «Сейчас он удивится и начнёт говорить про потерю памяти».
– А никто и не сомневался – патлатый и не думал удивляться – вы с Алкой столько портвейна выжрали, что и у мужика бы память отшибло. Сначала вы плясали как очумелые, потом пели гимн, потом кричали: «Прощай, школа!», потом лезли целоваться, а когда мы сбежали от всего класса и сели на этот катер, вы заснули на полу. Пришлось вас запихивать в мешки как червяков! – тут он радостно заржал, и Милюль постановила себе держать его за дурака.
– Глупости! – сказала она – я никогда бы так себя не повела!
В этот момент в её животе задвигалась, распрямляясь, дремавшая досель пружина. Стало муторно и нечто невероятное двинулось из желудка в пищевод с той же настойчивой силой, с какой вчера двигалась в другом направлении вода мутной реки. Милюль успела вскочить на ноги и свеситься через борт. Кислая жидкость фонтаном низверглась из неё. Из глаз посыпались искры и полились слёзы. Гадкий привкус во рту вызвал ощущение крайней мерзости и новые отчаянные спазмы в животе. Со страшным рёвом, ещё и ещё Милюль блевала потоками желчи, и вывалилась бы за борт вся, если бы патлатый не удерживал её за плечи.
– Сейчас тебе полегчает – убеждал он, но когда потоки, льющиеся из глубин, иссякли, легче не стало. Наоборот, на Милюль напало страшное по своей величине ощущение стыда.
– Лучше бы я утонула – сказала она и всхлипнула.
Патлатый гладил её по голове и говорил, мол, со всеми такое бывает, и не стоит расстраиваться из-за пустяков… какую-то ерунду говорил, но столь успокоительно и нежно, что Милюль уткнулась головой в его плечо и расплакалась от души.
– Не плачь, Сонечка, я люблю тебя – сказал патлатый, и это обращение магическим образом повлияло на Милюль. Она оторвалась от его плеча и, посмотрев ему в глаза, спросила:
– Так я теперь Сонечка?
– Ты всегда была Сонечкой – ответил он, озарив Милюль сиянием глаз – хоть с пятого класса я и звал тебя только Громовой, но больше не буду. Извини. Можно, теперь всегда называть тебя Сонечкой?
Такая искренность, такая любовь и нежность исходила из патлатого, что Милюль не нашла в себе сил возражать:
– Можно – согласилась она.
– Левобережную прошли! – радостно сообщил прилизанный тип в расклешённых синих штанах – Вон, смотрите, мимо цепи проплываем.
Милюль посмотрела на близкий берег. Выкрашенная белым гигантская бетонная подкова, за которой находилась такая же белая квадратная великанская будка без окон и дверей проходили мимо катера. Оба сооружения были какими-то неуместными на фоне узкой реки. Казалось, их выдернули из далёкого, неведомого приморского пейзажа и воткнули сюда, среди растопыренных тополей и других деревьев, явно не имеющих ничего общего с морем.
Печально смотрела Милюль на проходящую мимо постройку: «И это всё? – думала она – Это всё, что осталось от того светлого дня, когда я спускалась по белой лестнице морского порта, когда корабль был белым и колонны и даже люди были одеты в белые костюмы? От величия, красоты и мощи осталась только эта жалкая пародия, бессильное напоминание о бескрайнем морском просторе? Что это? Кусочек надежды, или прощальный привет из былого мира?»
