– Вы меня не узнаете, мадам? Это я, Виктор, полагаю, теперь вы вспомнили?.. Виктор из специальной бригады уголовной полиции, иначе говоря – Арсен Люпен… Кузнец вашего счастья, в свое время догадавшийся о том, какое очаровательное впечатление произвел на вас Гюстав Жером. И сегодня я хочу выразить вам свое самое искреннее почтение и высказать самые наилучшие пожелания…
В тот же вечер этот элегантный господин говорил княгине Александре:
– Я собой доволен. Всякий раз, когда есть возможность, надо делать добро, чтобы компенсировать то зло, которое иногда приходится совершать. Уверен, Александра, что нежная Габриэль не забудет в своих молитвах Виктора из специальной бригады уголовной полиции, благодаря которому отвратительный д’Отрей отправился в лучший мир, уступив место неотразимому и жизнерадостному Гюставу. И вы даже представить себе не можете, как радует меня их счастье!..
Отдавая должное историографу, правдиво описавшему мои приключения, я все-таки выскажу некоторые сомнения по поводу того, как он изображает их в своих книгах.
Есть сотня способов потрафить публике, описывая реальные события. И один из них состоит в том, чтобы не выбирать самые яркие из этих событий, а всегда показывать меня в наиболее выигрышном свете, постоянно выставляя на первый план. Не довольствуясь простым замалчиванием тех эпизодов моей жизни, где надо мной довлели обстоятельства, или я был побежден своими противниками, или меня отстранили от дела уважаемые представители власти, историограф выбирает какие-нибудь другие мои приключения, исправляет их, смягчает, развивает, приукрашивает и, не идя против фактов, распоряжается ими таким образом, что от этого страдает моя скромность.
Такую манеру повествования я не одобряю. Не помню, кто сказал: «Счастлив тот, кто знает свои пределы». Я знаю свои и даже чувствую от этого некоторое удовлетворение, ибо питаю ужас ко всему сверхчеловеческому, аномальному, чрезмерному и несоразмерному. Мне достаточно быть таким, каков я есть, – все сверх этого выглядело бы неправдоподобно и смешно. А одна из моих слабостей – страх попасть в смешное положение.
Но я таки непременно в него попадаю, когда меня выставляют перед публикой в надоевшей всем роли вечно влюбленного, – оттого и пишу это короткое предисловие. Конечно, я не стану отрицать, что обладаю чувствительным сердцем и что за каждым поворотом меня может настичь любовь с первого взгляда. А также и то, что многие женщины ко мне и благосклонны, и сострадательны. У меня есть несколько лестных воспоминаний, когда я становился причиной дамских обмороков, и любой другой на моем месте не преминул бы этим похвастаться. Но изображать меня Дон Жуаном, этаким неотразимым ловеласом – значит выставлять меня клоуном, и против такого я категорически возражаю. Мне нередко давали решительный отпор. Предпочитали мне всяких ничтожных личностей. Я пережил достаточно унижений и измен. Потерпел несколько совершенно необъяснимых поражений – и их нужно упомянуть, дабы мой портрет полностью соответствовал оригиналу.
Вот почему я хотел, чтобы эта история была изложена честно и без прикрас. Не могу сказать, что всегда вел себя с абсолютной непогрешимостью. Зов сердца не затмевал мой разум. Моя тактика соблазнения потерпела полное фиаско. И, признавшись в этом, я, возможно, заслужу снисходительность тех, кого донельзя (и справедливо) раздражает число моих достоинств и побед.
Еще одно. Жозефина Бальзамо, к коей я испытывал сильнейшую страсть на двадцатом году моей жизни, выдававшая себя за дочь графа Калиостро – знаменитого самозванца восемнадцатого века – и утверждавшая, будто получила от него секрет вечной молодости, в романе не появляется[4]. Не появляется она по причине, важность которой читатель оценит сам. Но с другой стороны, как избежать имени этой женщины в названии истории, если ее образ отбрасывает на описанные происшествия трагическую тень, если любовь переплетается здесь с ненавистью, а месть окутана тайной?
Прекрасное январское утро, когда морозный воздух пропитан уже ярким солнцем, дарит людям радостное возбуждение. В холоде зимы начинает ощущаться дыхание весны. Дневные часы становятся длиннее. Только что народившийся год возвращает в юность и вас. Очевидно, именно это и чувствовал Арсен Люпен, прогуливаясь по бульварам в одиннадцатом часу.
Он шел пружинистой походкой, приподнимаясь на носках немного больше, чем требовалось, словно выполняя гимнастическое упражнение. Каждый шаг левой ноги сопровождался глубоким вдохом, который, казалось, удваивал объем его грудной клетки, и без того впечатляющий.
Голова слегка откинута назад. Поясница выгнута. Никакого пальто. Лишь легкий летний костюм серого цвета, и под мышкой – мягкая шляпа.
