– Я мало воевал. Меня ранили в первом бою. Не успел я заработать медалей.
Тон виноватый. Сам удивился.
Сестрёнка недовольно хмыкнула и выскочила из-за стола.
Мать:
– А нам прислали бумагу, что ты пропал без вести. Что у вас там совсем нет порядка?
– Меня контузило. Память отшибло напрочь. Там такое творилось. – Николай не врал: там действительно творилось чёрт знает что… – Подобрали санитары с чужой части. Лишь зимой пришёл в себя. В трёх госпиталях валялся. Первый разбомбили, второй танками проутюжили. Нас чудом уцелело несколько человек. А как выздоровел, работал при госпитале. Сапожником. Долго не отпускали.
Отец:
– Как думаешь, долго война продлится?
– К осени кончится, – уверенно ответил Николай.
– Так скоро? – Отец недоверчиво покачал головой. – неужели к осени дотопаем до Берлина?
– При чём здесь Берлин? Осенью немцы будут на Урале. Сибирь им без надобности. Война и кончится.
– Ты думаешь, немцы победят?
– Коммуняки что ли? Куда им голопузым.
– А под Москвой схлопотали по морде. Калинин назад взяли.
– По морде, – ухмыльнулся Николай. – Это дедушка Мороз постарался, а не краснопузые. Я ни одного фрица пешком не видел. На машинах, мотоциклах, в крайнем случае – на велосипеде. А наши: пёхом да пёхом.
– Коль, – вмешалась мать, – помнишь Веру, Антиповых дочку?
– Это, которые пуще всех горланили, когда нас вышвыривали из родного дома?
– Убили её немцы. Всю семью сгубили фашисты проклятые.
– Литовцы. Немцы – на фронте, а каратели все из наших. Литовцы, эстонцы, латыши, хохлы с Западной Украины, татары, калмыки. Есть и русские. А в тех краях, как я слышал, литовцы орудовали.
– Хоть бы детей пощадили. Ироды.
– Нашла кого жалеть. Коммунистическое отродье. Отлились им наши слёзы. Есть правда на свете.
– Какая правда? Ты разве не знаешь?
– Что я должен знать?
– Ведь Верин, старший… твой.
– Что мой?
– Сын твой, бестолочь! – взвизгнул отец. – А наш внук, стало быть.
Николай недоверчиво оглядел родителей.
– С чего вы взяли? Она сразу замуж выскочила. Не успели мы от деревни отъехать.
– Дурак ты, – отец грохнул кулаком по столу. – Потому и выскочила, что позор твой закрыла. Куда ей было деваться?
– Ехала б сюда.
Отец безнадёжно махнул рукой.
– Дурак. Как есть дурак. Куда она поедет, брюхатая? Забыл, что было здесь десять лет назад?
– Ничего я не забыл. Если б хотела, приехала.
– Бревно ты, больше никто.
– Что вы ко мне пристали? – взъярился Николай. – Всё равно не воскреснут.
– Такой хорошенький был, – вздохнула мать.
– Откуда знаешь? Может, урод, горбатый.
– Не урод, – мать возмущённо затрясла седой головой. – У нас карточка есть.
– Откуда? – удивился Николай.
– От верблюда, – отрезал отец.
2
Николай устроился сапожником в местный комбинат бытового обслуживания. Работы было много, он не вылезал из мастерской. Не тянуло домой. Там ничего не радовало Николая. Казалось, он вернулся в чужой дом, к чужим людям. Тон в семье задавала сестрёнка, ярая пионерка, оголтелая сталинистка. Она едва не молилась на своего кумира. Родители были не лучше. Николай только и слышал от них: Сталин, Сталин, Сталин… Так измениться за один неполный год.
х х х
Впервые он увидел её в августе. Прекрасное было время: немцы подходили к Сталинграду, а, значит, Урал и окончание войны были не за горами.
Она подошла к столу, за которым Николай чинил офицерский хромовый сапог, озорно улыбнулась.
– Это вы тот знаменитый маг и волшебник, в руках которого старая обувь превращается в новую?
Николай выронил сапог и оторопело уставился на незнакомку. Никогда не видел таких красавиц.
А девушка, белозубо улыбаясь, выложила на стол пару стоптанных босоножек.
– Можно что-нибудь сделать с этим хламом?
– М-можно.
– Когда будут готовы?
– Завтра, – выпалил Николай.
– Так скоро? – девушка с сомнением оглядела заваленный рваной обувью угол мастерской. – Если вы отвечаете за свои слова, то… тогда вы и впрямь кудесник. До завтра.
Ещё одна, последняя улыбка. Прощальный кивок.
– До завтра! – заорал вдогонку Николай.
Поздно. Видение исчезло. Ни имени, ни фамилии.
Господи! Он даже не заполнил квитанцию.
Николай растерянно разглядывал босоножки. Что можно сделать с ними? Ничего. Выкинуть на свалку. Там их законное место. Как у него язык не отсох: наобещал бог весть что.
Николай сердито хмурился, а в голове стучало: "Завтра, завтра, завтра…"
Глянул в зеркало. Какая идиотская рожа.
х х х
Она не пришла.
Николай сутки не вылезал из мастерской. Не ел. Не спал.
Босоножки получились лучше новых. Ещё бы. Они и были новые. От старых остались одни пряжки. Он предвкушал её удивление, её радостную белозубую улыбку. Сердце громыхало как паровоз.
И вот – не пришла.
Он ждал её до позднего вечера.
Не появилась она и на второй день. На третий. Четвёртый…
Николай убрал босоножки с глаз долой.
Она возникла перед ним через девять дней. Худая. Бледная.
– Вы не забыли меня?
Николай не смог выдавить даже писка.
– Я оставляла у вас… о, это что, мои? – Безграничное удивление. – Вы не ошиблись?
– Нет.
– Но…
– Не сомневайтесь, – наконец-то язык стал выталкивать слова, – ваши. Неужели не узнаёте пряжки?
