Я дежурно улыбнулся и приподнялся, готовясь ретироваться на улицу, но в это время подошёл официант с кофе и пирожным. Пришлось остаться. Я запихал в рот пирожное, благо его размеры позволяли это сделать, и торопливо задвигал челюстями, спеша покончить с ним как можно скорее. Кофе вот слишком горячий. Бог с ним, с кофе. Пора “завязывать” с ненужными воспоминаниями. Кой чёрт занёс меня сюда?
– Не спеши, подавишься. Никак, Коляй, у тебя проблемы со зрением? Или с памятью?
Я вздрогнул. Коляем меня не называли четырнадцать лет. С того дня как я получил диплом.
Но кто?
На этом месте любил “заседать” Эдик. Я пристально вгляделся в соседа. Неужели Эдик? Ничего общего. Совсем другой человек. Разве можно так измениться за четырнадцать лет? Увидеть бы его уши. Таких ушей ни у кого больше нет. Сколько обидных, нехороших кличек заработал Эдик. Упырь – самая безобидная из них. Но у мужика уши надёжно закрыты длинными густыми волосами.
– Эдик? – неуверенно произнёс я.
– Наконец-то, – просиял сосед. – Не знал, что и думать. Сидишь рядом и в упор не замечаешь.
Было трудно поверить в то, что шикарно одетый, самоуверенный, где-то даже нагловатый мужчина тот самый закомплексованный Эдик, вечный объект наших дурацких шуток и розыгрышей.
– Не надо было так маскироваться.
Мужчина заученным движением поправил волосы на ушах и добродушно улыбнулся, отчего несколько напомнил прежнего Эдика: скромного, беззлобного парня.
– Да-а,– задумчиво протянул он, – сложная штука жизнь. Такие фортели выкидывает. Не знаешь, что и думать. А ты вот как-то, – Эдик критически осмотрел меня, – облез не облез, облинял не облинял… Не пойму. Вроде не изменился и в то же время…
Эдик покрутил растопыренной пятернёй, отчего бриллианты заиграли, засверкали всеми цветами радуги.
– Завял, – подсказал я ему.
– Пожалуй, – согласился Эдик. – Как там у вас, в Тмутаракани?
– Загибаемся помаленьку. Это у вас жизнь бьёт ключом, а мы… Ещё пяток лет подобных реформ…
– Понятно.
Эдик насмешливо прищурился.
– Поднял лапки? Дело нехитрое. А драться ты не пробовал?
– С кем? За что? За коттедж? За Канары? За кольца с бриллиантами?
Эдик поморщился.
– С тобой всё ясно. С такой философией только загибаться. Сюда каким ветром занесло?
– Еду на похороны (куда ещё ездят в наше время?), поезд не скоро, решил пройтись по местам былых боёв и сражений.
– Да уж, крови ты пролил немало. Не одной красотке дал путёвку в жизнь. Есть, наверное, что вспомнить?
– Не без этого.
Мне не понравилось направление нашего разговора. Что было, то давным-давно сплыло и быльём поросло. Нынешняя жизнь не располагала к игривости.
– А ты, смотрю, процветаешь. Чем занимаешься?
– Бизнесом.
– Каким, если не секрет?
– Торчу в одной фирме.
– И кем ты там…торчишь?
Эдик откинулся на спинку стула, ухмыльнулся.
– Козлом.
– ?
Он серьёзно мотнул головой.
– Я не шучу.
– Впервые слышу о такой профессии.
– То ли ещё услышишь. Временем располагаешь?
– В пределах часа.
– Постараюсь уложиться.
Эдик отодвинул пустые тарелки, опёрся локтями о стол и уткнулся подбородком в переплетённые кисти рук.
– Как ты знаешь, – начал он свой рассказ, – после ликбеза я загремел в НИИ. То, что там мне ничего не светит, я скумекал сразу. Лучшее, на что я мог рассчитывать: лет через тридцать беспорочной службы дорасти до завлаба, остепениться (при удачном раскладе), тихо и мирно уйти на пенсию. Приятная перспектива, не правда ли?
Судя по сарказму, с которым была произнесена последняя фраза, я должен был выразить Эдику сочувствие, но хоть убейте меня, не видел я в подобной “перспективе” ничего плохого. Чем она хуже любой другой? Поэтому я неопределённо пожал плечами, промычав нечто невнятное.
Но Эдик, похоже, не нуждался в моём сочувствии. Он неторопливо продолжал повествование.
– Как все уроды я был страшно честолюбив. Что мне оставалось, на что я мог рассчитывать? Не на смазливую же физиономию, которой Господь обделил меня? Карьера и только карьера – головокружительная, молниеносная – могла дать мне то, чего я так жаждал: денег, положения в обществе и, главное, женщин. Много-много женщин. Красивых, обольстительных, повинующихся любому моему капризу. Тебе смешно?
– Пока нет, – искренне ответил я.
– Нужно было быть Кулибиным либо Юрием Гагариным, чтобы сделать такую карьеру, а я – увы – не был ни тем, ни другим. Слава? Но как прославиться? Когда за душой ни одного мало-мальского таланта? И это вечное, сжигающее душу и разъедающее тело желание.
Эдик выпрямился, разжал руки, поднёс их к лицу. Несколько секунд сосредоточенно рассматривал кольца.
– Тебе трудно понять меня, ты всегда нравился женщинам. Недаром, – Эдик кивнул на стойку бара, – Нина выбрала именно тебя. А вот мне даже сейчас страшно вспоминать те годы. Как я жил тогда? Как не сошёл с ума? – он ухмыльнулся. – Самое смешное: какая-нибудь Манька с пивзавода мне была и даром не нужна. Подавай мне “берег заколдованный и зачарованную даль”.
