Они сидели напротив друг друга, и Петров держал в руках весла. Он медленно греб, а вокруг был спокойный океан и больше никого. Теперь это был не лайнер и не большая ракета, а лодка. Маленькая лодочка, медленно плывущая по волнам. Зато она была белого цвета. Петров сидел в форме капитана, а на голове была фуражка. Мокрая фуражка, с которой стекала вода.
Петров вытащил его из воды, он не дал ему захлебнуться, и теперь они оба мокрые сидели в лодке и смотрели вдаль.
– Вот, видишь, – наконец заговорил Петров, – я говорил, что поможет, значит, поможет, обязательно поможет. Через двадцать лет и ни днем позже. Теперь уже точно. А иначе и быть не могло. Это же одна компания. Ближе этих ребят по жизни никого и не осталось. А тут какие-то двадцать лет. Тьфу!
И они засмеялись.
– Можешь меня поздравить, – продолжал он, – я закончил фильм.
– Поздравляю, – искренне порадовался Леонидов.
– Правда, пришлось уволить всех. Деньги кончились. Сам понимаешь. Один пошел на сварку, другой на монтаж, третий вернулся в электрики. Пришлось заканчивать самому.
– Слушай, – спросил его Леонидов, – а куда подевались настоящие композиторы, художники, сценаристы? Ведь раньше они были? Где они все?
– Не знаю, куда подевались, – проворчал Петров. – Были и куда-то делись. Сам не знаю куда.
Он немного помолчал…
– Ты помнишь такого Балашова?
– Серегу! Конечно, помню! Работали в одном спектакле когда-то. Он лет на двадцать старше нас. Ему даже «Народного» дали, помнишь? Как он? Ты видишься с ним?
– Ты ничего не знаешь? – спросил Петров.
– Нет… А что?
– Умер Балашов.
– Как умер? – он был потрясен.
– На стройке.
– Что он там делал? Дом себе строил? Несчастный случай?
– Работал он там. Каменщиком второго разряда. Несколько лет работал, потом сердце не выдержало.
– Каменщиком? Он же Народный артист!
– Народный… Да, Народный. А работал каменщиком. Понимаешь, в последние годы он был, как это сказать, не в «формате». В рекламе не снимался, в «остальном» не хотел, уж лучше каменщиком. Неформат! Это как приговор.
Они сидели и долго молча смотрели на воду. Одежда подсохла, ласковое солнце согревало, нежно играя на волнах, а они все сидели и молчали.
– «Неформат», – снова заговорил Леонидов. – А кто сегодня определяет этот формат? Кто эти люди? Нет цензуры, нет Отделов культуры. Ты помнишь, сколько всего тогда осталось лежать на полках?
– Определяют те, кто в формате, – ответил Петров, – кто платит, тот и заказывает музыку. У кого деньги есть, короче.
И тут Леонидову стало страшно, он задумался и тихо произнес:
– А ты понимаешь, у кого сегодня эти деньги и как они за последние двадцать лет их «зарабатывали?» И какую музыку теперь от них ждать?
Снова долгая пауза повисла над лодкой. Даже чайки, присмирев, перестали кричать и беспечно носиться над волнами.
– Кошмар, – наконец, произнес Петров. – Так и двадцати лет не хватит на то, чтобы люди снова пошли в театр или взяли в руки книгу. Сначала должны вымереть эти новые динозавры, затем вырасти их дети, закончить свой Оксфорд и только тогда… может быть…
– А не кажется тебе, что все мы теперь «не формат»? Не бомонд. Да и грузчики мы плохие.
– Нормальные грузчики, – зло ответил Петров, – грузчики – что надо и фильмы снимать умеем, и книги писать…
– Когда показ? Канала не будет? Кто его теперь покажет?
– Покажет, – сказал Петров. – Обязательно покажет! Буду искать!
– А ты уверен, что кому-нибудь сегодня нужен фильм о театре?
– А книги твои кому нужны?
Они долго смотрели друг на друга, потом Петров перевел взгляд на океан…
– Извини, я не хотел, – наконец, произнес Леонидов.
– Да, и я не хотел. Фильм о театре! Конечно же, он нужен, и люди остались, которые еще помнят, как читать, помнят, что такое театр, – загладил свою бестактность Леонидов. А Петров все смотрел, не отрываясь, вдаль океана, словно где-то там находились ответы на все вопросы.
– Я, старик, завелся, – наконец, медленно, серьезно произнес Петров: – Я пойду до конца, чего бы это ни стоило. Я двадцать лет ждал, еще двадцать ждать не стану. И уезжать не хочу – это моя страна.
Галя с Ангелом стояли напротив, заслонив открытое окно, и наблюдали за тем, как он разговаривает с издателем – с тем самым грузчиком, теперь крупным уважаемым владельцем уважаемого издательства. Тот сам ему позвонил, и теперь эти двое смотрели на него и молчали, а Леонидов говорил. На издателе сегодня был желтый шикарный пиджачок и оранжевая рубашка известной фирмы. Той самой. Галстуков он не носил с тех самых времен, как был грузчиком. Любой галстук стеснил бы его мощную бычью шею, а вот огромная цепочка с удовольствием занимала законное место на ней. И никаких крестов.
– Господин Леонидов, – весело поздоровался издатель, – я вчера встречался с Силаевым. Он говорит, что у вас прекрасный сценарий и роман ваш достойный. Правда, он их не читал. Но его специалисты довольны вами…
Он мгновение помолчал и продолжил: – Я вот что подумал… А не вернуться ли нам к разговору о контракте? Скоро выйдет прекрасный фильм. Такое рекламное подспорье – хорошая книга, было бы очень кстати. Убьем сразу двух зайцев! Как вы смотрите на это?
