И тут он вспомнил летящего под куполом парашютиста-грузчика, который даже на невероятной высоте был привязан к своим книгам, и, как балласт, летел в обнимку с ними камнем вниз. Он даже не мог почувствовать ощущения высоты и полета, только деньги в карманах и воз товара под ним. А разве сам он пятнадцать лет делал не то же самое? И таким же уставшим камнем по вечерам возвращался домой, падая в кровать с полным карманом денег и страшной усталостью от чувства выполненного долга. Какого долга? Перед кем? Зачем?
Леонидов продолжал тупо смотреть в окно. А за окном все пролетало мимо. Полустанки и люди, городки, другие поезда, и только он стоял в тамбуре, как пригвожденный к месту. Словно якорь, сброшенный с палубы корабля, который никогда уже не выйдет из гавани в открытое море.
Сошел с ума? Чего еще нужно? Это же твои книги! Твое дело! Все получилось!
И тут странная мысль закралась в голову, не давая покоя:
– Он не мог брать денег у тех людей, а теперь не мог на них смотреть. На жалкие сотни, которые с трудом помещались в карманах. А карманы уже тошнило от них.
– Но, как же та старушка с пучком укропа у вокзала – она сама вырастила его, сама продавала, почему же он не может так? Чем он хуже ее? Чем ее трава лучше его книг?
Уставшие извилины с трудом ворошили эти мысли, замерзшие мозги едва переваривали случившееся.
– Старушка относилась к укропу как к товару и спокойно брала свои гроши. В этом все дело. Для него еще вчера книги значили большее, чем эти 100 рублей. Они стоили намного дороже, дело здесь совсем не в гордости. И тут он сделал неожиданное открытие:
– Продавать свои книги то же, что делать операцию любимой женщине или торговать талантами своего ребенка, хотя…
И вспомнил отца Моцарта, который с малолетства эксплуатировал уникальный дар сына.
– Черт с ним, с этим папашей Моцарта. А как же те первые деньги, которые он получил от «хозяина» поездов? Как он радовался тогда! В этом все дело! Когда их продает кто-то другой, не так болезненно, даже радует, но самому собирать ничтожные гроши, отдавая за них книги – это ужасно. Каждый должен делать свое дело. Книга – не пучок укропа, выращенный в парнике, пусть даже своими руками. Кусочек души – равный ста рублям. Если хочешь говорить, не торгуй словом, не бери алтынный за мысль рожденную, вымученную, которая стоила несравненно дороже. Она не разменная монета и до тех пор не имеет цены, пока за нее не заплатили, и тогда все стирается корыстным ластиком, утрачивая смысл.
Он не знал, что ему думать! Он стоял, тупо глядя в окно. Он потерял что-то главное, дорогое! Не было удивительного ощущения экстаза от написанного. Еще вчера эти книги были чем-то нереальным, священным. Этот дар был дан ему свыше, он не имел цены! И теперь уставший, голодный, пустой, с полными карманами денег, он стоял у разбитого окна и бормотал себе что-то под нос. А пар валил изо рта.
– И роль твоя бессмысленна! Когда говоришь, творишь, лицедействуешь, а в голове ничтожный калькулятор тем временем подсчитывает гонорар за каждый выход на сцену. И сцена эта уже не место для священнодействия, а лишь для торговли. Каждая фраза – копейка, каждый акт – алтын, каждый спектакль – тринадцать серебряников, за которые ты предал самого себя! Каждая книга – бессмысленные месяцы, которые провел наедине с собой и пустым кошельком. Пустой душой, которая ждет гонорара. Гонорар за откровение, премия за полет души, чек за несостоявшийся гений! Фабрика чувств мелочного таланта, обглоданный суррогат твоей души. Нетленной души, которая была разменяна за алтын! Так вот почему Клейзмер не взял проклятый миллион!
В этот миг перед ним разверзлась бесконечная пропасть. Она притягивала пустотой и мраком, и голова начинала кружиться. А он заглядывал в нее, стоял на самом краю, чувствуя, понимая, ощущая каждой замерзшей клеткой нечто ужасное, абсурдное, непостижимое, неведомое ранее.
– Если он будет делать только то, что ХОЧЕТ, что ДОЛЖЕН делать, стоя перед Богом, они погибнут от голода. Если не будет делать ЭТОГО – сойдет с ума! Так устроена жизнь, устроен мир! Просто он прикоснулся к чему-то запретному, незнакомому, неведомому ранее. Раньше он мог об этом только догадываться, но даже представить не мог, насколько это ужасно.
– Но, был ли ты счастлив, когда писал?
– Да!
– Тогда, что же делать?
