Если бы она коснулась оголенных электрически проводов, ее бы тряхануло не так сильно, как сейчас. В тишине комнаты она вдруг отчетливо услышала не его голос, а стук своих зубов. Что же она натворила? И где были ее глаза? Почему она восприняла лишь первую часть письма, а вторую ее сознание не восприняло? Где были ее мозги, когда взгляд ее в первый раз коснулся строк, где он пишет, что, когда все утрясется, он ее найдет? Почему она не поняла этих простых слов? Почему не уловила самый важный смысл написанного им? Но самое страшное было в другом – он написал, что «будем держать связь через нашу гостиницу», а это могло означать лишь одно – он не собирался с ней расставаться! Как она могла не увидеть этого? Неужели страх потерять его настолько травмировал ее мозг, что она увидела лишь то, что боялась увидеть – его слова о том, что он не может быть рядом?
«
Что же это получается? Он уехал по ее делам в Михайловск… Он выполнил свое обещание, а она, вместо того чтобы дождаться его, сбежала с деньгами в Питер, да еще к тому же и купила эту фатальную квартиру?! Выходит, это она теперь в его глазах мошенница и воровка!
Надя вывалила на пол все содержимое сумок и пакетов, какие только имелись. Деньги, деньги… фотографии… кукла… Она схватила куклу и прижала ее к груди. Это была потрепанная старая кукла в пестром платье с узором из красно-желто-зеленых ромбов, с почти белым личиком с подрисованными губами (она хорошо помнила, как подрисовывала стершиеся губы красным маминым лаком для ногтей), коричневыми спутанными локонами и маленькой треугольной шляпкой, прикрепленной клеем к волосам. Любимая кукла – отец купил ее в день ее рождения, ей четверть века, потому она такая потрепанная! Кукла – вот она точно была реальная и связывала ее с прошлым, с самой жизнью. И она ей не снится.
Девушка вернулась к фотографиям, которые ей дал Григорий, сказав, что нашел их в ее почтовом ящике. Совсем заврался. Как будто бы кто-то подсунул ей эти дорогие для нее фотографии точно в день поминок. Но кто и зачем? А если он снова солгал ей, то каким образом у него они могли оказаться? Вот, вот она, та самая фотография, где она вместе с мамой, они сидят в комнате, а на кровати, едва различимая, ее любимая кукла. Мама, мамочка… Надя поцеловала изображение мамы на снимке. Разрыдалась. «Мама, что я наделала?»
Ей так хотелось кому-то рассказать обо всем, что с ней случилось! Будь у нее подруга, близкая и верная, там, в Михайловске, она позвонила бы и поделилась. Но самая «верная» подруга увела у нее парня. Какие уж теперь подруги! Никому верить нельзя. Единственным человеком, самым близким и родным, была, конечно, мама. В самые сложные моменты своей жизни Надя звонила только ей.
Рука машинально потянулась к телефону. Мамин номер она знала наизусть. Она не понимала, как вообще можно не помнить номера телефонов самых дорогих людей? Все вокруг говорили, что номеров не знают и не помнят. Зачем запоминать, когда есть телефон с сохраненными в нем цифрами?
Ослабевшей рукой, с горькой усмешкой на губах, она набрала мамин номер. И очень удивилась, услышав длинный гудок. Это невозможно. Мамин телефон она оставила дома, в квартире в Михайловске, и он сто лет тому назад разрядился. Хотя… Может, в телефонной компании знают, что абонент умер, и мамин номер передали кому-то другому?
Надя, глотая слезы, слушала эти гудки, и это было каким-то странным проявлением жизни, словно мама была жива и вот-вот возьмет трубку. А она слушала бы и слушала, дожидалась бы, пока мама из кухни, предположим, добежит до комнаты, где оставила на столе или в сумочке телефон.
И когда трубку взяли и она услышала «Да, я слушаю…», вся комната вместе с окнами и мебелью словно тронулась с места, двинулась по часовой стрелке. Она узнала бы этот голос из миллиона. Вот оно, безумие, спокойно осознала она и даже не испугалась.
– Мама? Привет, это я… – сказала она, улыбаясь мокрыми от слез губами.
– Милая моя девочка… Ты где? Что с тобой? Все в порядке?
И Надя потеряла сознание.
Как странно устроен человеческий организм. Стоило ему только увидеть это имя и фамилию, как сразу же заныла нога. Словно по ней только что рубанули топором. Боль была просто невыносимой. Потом она достигла сердца.
Надя Сурина. Нет, ошибки быть просто не могло. Но чтобы проверить, действительно ли это она, та самая девчонка, ему понадобилось несколько дней. И когда уже не оставалось никаких сомнений, он решил действовать. Найти ее. Спасти. Помочь.
– Я сделаю все сам, – сказал он той, от которой и узнал о том, что с ней произошло и, главное, что с ней еще могло произойти.
