Ох, господи, дела твои тяжкие. Как же во всем разобраться? А разбираться, по всей видимости, придется. Мишка вон и тот понимает, что нельзя все это оставлять, и в свойственной его возрасту наивной манере стребовал с нее обещание непременно вернуть ему маму и папу…
Они спустились по лестнице по гулкому, заледеневшему за ночь подъезду и вышли на улицу.
– Леля, снег! – Мишкина мордаха расплылась в довольной улыбке. – Бабу будем лепить! Хорошо.
Хорошего Ольге в такой погоде виделось мало.
Снега за ночь навалило много. Он лежал тяжелыми ноздреватыми шапками на скамейках, деревьях и тротуарных бордюрах. Ее машинка сейчас напоминала маленького верблюжонка, укрытого от пронзительного ветра теплой попонкой. С крыш текло, по-весеннему выбивая в выпавшем за ночь снегу глубокие кратеры. К обеду все это белоснежное великолепие начнет безжалостно таять и гнать по улицам ледяные ручьи, в которых будут тонуть горожане, проклиная неустойчивое межсезонье и хлипкую европейскую обувь. А к вечеру может неожиданно похолодать, и не успевший растаять снег превратится в острые хрустящие торосы. Глубокие лужи схватятся тонкой пленкой непрочного ледка, разламывающегося с карамельным треском. Хотя мороз может хрястнуть такой, что лужи мгновенно промерзнут до самого дна, и это станет новой бедой для бедняги горожанина. Он начнет скользить и падать, выворачивать лодыжки и тянуть сухожилия, проклиная теперь уже зиму, которая, как всегда, нагрянула неожиданно.
Ольга с тоской посмотрела в хмурое небо, не предвещающее ничего хорошего на грядущий день, кроме разве что налипающего на лицо и одежду мокрого снега. Потом повыше подняла воротник куртки и наглухо застегнула «молнию». Надо было дубленку надевать, конец ноября как-никак. Тут еще некстати вспомнилось, что им до сих пор так и не включили отопление и резину она не успела поменять на машине на зимнюю. Если к вечеру трахнет мороз, беда будет.
– Пойдем, Леля, – Мишка нетерпеливо дернул ее за руку и потащил к машине. – Она в снегу, Леля. Будем чистить?
Он на ходу полез в рукава, куда успели уползти его мохнатые варежки, пришитые к резинке. Варежки были надеты, в руки была вложена аккуратная маленькая лопатка, которой Оля обычно чистила снег, и дело пошло. Она сгребала щеткой с крыши и стекол тяжелые пласты снега. Мишка суетливо помогал ей, сноровисто орудуя лопаткой.
– Хорошо я делаю, Леля? – время от времени спрашивал он у нее, поднимая на нее озабоченную мордашку.
– Отлично, молодец! – хвалила она его, искренне радуясь тому, что он не задает ей больше вопросов о матери и отце. – Сейчас мы с тобой уже поедем. А то опоздаем на завтрак…
Они прибыли задолго до завтрака. Быстро переодев Мишку и посовав в его шкафчик одежду, Оля проводила его до группы и расцеловала в разрумянившиеся от усердия щечки.
– Пока, милый. До вечера. – Она поправила на нем рубашечку, заправляя ее в шорты. – Будь умником и слушайся воспитательницу.
Воспитательница стояла тут же, жалостливо наблюдая за их прощанием. Садик находился за квартал от дома, где жила Ксюша с семьей. Новости распространялись в этом микрорайоне, как и везде, со скоростью света, характерно обрастая щемящими душу подробностями. Эти самые подробности наверняка достигли с утра ушей Мишкиной воспитательницы, отсюда и столько скорби в ее взгляде.
Оля поставила Мишку у дверей, еще раз поцеловала его в вихрастую макушку и, приложив палец к губам, адресуя сей жест сердобольной воспитательнице, ушла.
На работу она попала вовремя. Быстро разделась, пригладила волосы перед зеркалом и, заслышав шаркающую поступь своего босса, быстро села за свой стол у окна.
Евгений Евгеньевич сухо поздоровался, потом швырнул стильный кожаный портфель на свое кресло и начал степенно стягивать с сутулой спины тяжелое утепленное пальто. На Ольгу он не смотрел. Оно было и понятно: много чести смотреть в ее сторону – нахалка, которая нагло вторглась на его территорию. Сплошное с ней неудобство. Ни тебе свободы действий, ни возможности помедитировать. Сиди и изо всех сил изображай деловитость, тоска зеленая…
Первая половина рабочего дня тянулась так томительно долго, что Ольга всерьез начала подумывать о заявлении на отпуск. Она никогда не ходила в отпуск в это время года. Дома холодно, на улице слякотно и противно. К тому же праздники следовали один за другим: октябрьские, День матери, Новый год не за горами. Но сидеть и лицезреть сердитую ощетинившуюся макушку Евгения Евгеньевича было выше ее сил.
Дважды позвонила мать, невзирая на запрет звонить в этот кабинет. Ольга отвечала ей односложно, не вдаваясь в подробности. А ей подавай: в какой комнате лежал Леха, какой системы у него был пистолет, что на нем в тот самый момент было надето и в какую сторону было повернуто его лицо. Зачем ей все это было нужно, Ольга могла только с ужасом догадываться. Мать закусила удила, называется. Теперь начнется!.. Ведь трижды за четыре часа позвонила. И это на работу! Можно себе представить, что будет, когда Ольга вернется вечером домой.
