– Знакомы? Вы называете это знакомством… Минутку, я сейчас.
Она убежала с кухни стремительно, не дав ему опомниться. И так же стремительно явилась, неся перед собой ту самую коробку с документами, содержимое которой он хотел, да не успел просмотреть. Ольга швырнула ее на стол. Крышка соскочила, открывая сползшие в сторону конверты и заламинированные бумаги с гербовыми печатями.
– Еще не ознакомились, судя по всему? – Ольга насмешливо хмыкнула, видя его нетерпение.
– Не успел, телефон зазвонил. – Он все время говорил ей правду, ой не к добру. – Потом вы пришли.
– Понятно. Ну, я вам помогу. – Запустив руку на самое дно коробки, Ольга вытащила из-под стопки документов темно-сизый прямоугольник бумаги без характерной слюдяной поверхности, с замахрившимися загнутыми кончиками. Сунула ему в руку и потребовала: – Читайте!
Он читал и снова перечитывал. Поднимал на нее непонимающие глаза свихнувшегося от собственных версий и сумасшедших идей сыщика и снова принимался читать.
Свидетельство о смерти было выдано Шустиковой Ольге несколько лет назад одним из сельских советов такой тмутаракани, которую и на районных картах не сыщешь.
Оно гласило, что ее муж, Попов Владислав Иванович, скончался такого-то числа такого-то месяца и такого-то года, о чем в книге регистрации актов гражданского состояния и сделана соответствующая запись. И все. Ни слова больше о том, как и где он скончался. Как потом он стал Рябининым, а потом Любавским. И ни слова больше о том, что его привело в этот город, где жила его бывшая жена, которая, судя по всему, его сильно оплакивала тогда. Раз оплакивала и теперь.
Ничего там такого не было сказано. Но Лапину это было неважно. Он держал в подрагивающих пальцах затертый клочок бумаги и из последних сил боролся с желанием схватить ее сейчас, стоящую всего лишь в полуметре от него, обхватить ее талию руками, уткнуться покрывшимся испариной лбом в ее живот и рассказать ей все от самого начала до самого конца. И про Таню, и про свой уход из милиции, и про новую работу свою, и про последнее задание… Черт его знает, как он сдержался!
– Вот это да!!! Это же… Это же все в корне меняет, Оля! – Он так и не сделал того, что хотел: не обнял, не привлек к себе и не рассказал ей ничего о себе, лишь невнятно пробормотав: – Если он Попов Владислав Иванович, то это значит…
– Это значит, что он мертв сейчас. – Она отступила вдруг, словно почувствовала его импульсивное желание, села на табуретку и, взяв в руки чашку, попросила: – Давайте просто попьем чаю. Помолчим и попьем чаю. Мне и вам нужно о многом подумать. Давайте помолчим… Вас как зовут?
– Валера.
– Давайте просто помолчим и подумаем, Валера. – Она отхлебнула чая, обожглась и схватилась за губу, чертыхнувшись: – Все не так сегодня… Даже ваш визит. Он непонятен. Ваш интерес ко мне непонятен. Но что-то подсказывает мне, вы все равно не скажете мне ничего.
Он промолчал.
– Тогда давайте думать каждый о своем. А потом… Потом объединим наши усилия, и, может быть, у нас что-то получится. Каждый из нас что-то или кого-то ищет. Мне бы не хотелось быть одинокой в своих поисках. А вам?
Ему? Ему не хотелось быть одиноким, это точно. Не хотелось быть одиноким ни в поисках, ни в жизни. А хотелось ему просто сидеть напротив нее и пить чай с мягким кексом, издающим тонкий аромат ванили и вишни. Говорить о чем-нибудь нейтральном, о приближении Нового года, к примеру. И о том… в каком месте они поставят елку. Решить сообща, что игрушек пусть будет мало. Серебристые и золотистые шары и две-три нитки золотистой мишуры. Наряжать они ее будут за день до торжества и непременно вместе. А потом выключат свет и зажгут огни на елке, и будут сидеть, обнявшись, на диване и молчать. Только то молчание будет не таким, как теперь, к которому она его призвала. Оно будет искренним, чистым. Про которое говорят, что оно красноречивее любых слов. Такое молчание подразумевает… доверие.
О каком доверии может в их с Ольгой случае идти речь, если он все от нее скрывает?! От нее и от всех, к кому ему довелось обратиться за помощью.
Господи! Но как, как он мог ей все рассказать? Он не имел права! Он не смел ей рассказывать о том, что ей должны выплатить крупную сумму страховки. О том, что ей не хотят эту самую страховку выплачивать. И о том, что он послан сюда затем, чтобы перевернуть все с ног на голову, но доказать всем, что она мерзавка!
Они уже час ползли на ее «божьей коровке», как он именовал шедевр отечественного автомобилестроения – автомобиль «Оку». Ползли с черепашьей скоростью по проселочным раздолбанным дорогам. Летняя резина шлифовала обледеневшую корку. Машину швыряло из стороны в сторону, когда Ольга по неосторожности выползала из глубокой колеи, оставленной гигантскими колесами деревенских тракторов.
Валера лишь укоризненно покачивал головой в адрес российского бездорожья. К Ольге у него претензий не было. Вела она аккуратно, почти мастерски, хоть и женщина.
– Долго еще? – не выдержав, спросил он, когда его в очередной раз сильно тряхнуло.
