– А как вы считаете… – начал было Валера.
Но Ольга тут же перебила его, заявив:
– Я никак не считаю. Я насчет этого человека – Владислава Васильевича Попова – не имею абсолютно никакого мнения. Никогда не видела его, видеть не желаю и…
– Да у вас и не получится его увидеть, Оля.
Тут Лапин так напрягся, что, казалось, все его нервные окончания превратились в миллионы ощетинившихся иголок, больно покалывающих тело. Это был его звездный час. Сейчас, сейчас он скажет ей, и от того, как она себя поведет, будет зависеть очень, очень многое…
– Он мертв к этому часу уже несколько месяцев.
– Да? – совершенно без эмоций спросила она, как будто речь шла об отсутствии в ближайшей булочной горячего хлеба. – Упокой господи и его душу тоже. – И тут же, без переходов: – Вы здесь закончили, Валера? Нам пора ехать. В темноте мы можем заблудиться. А вы… вы так и не предъявили мне документы. Скажите, почему я должна верить всему, что вы мне тут только что наговорили?
Лапин без лишних слов полез во внутренний карман куртки. Достал из кармана пухлый бумажник и, выдернув оттуда паспорт, водительское удостоверение, фальшивое удостоверение частного сыщика, протянул все это Ольге со словами:
– Ознакомьтесь, а то я устал от вашего недоверия и страха. Честное слово, Оль, я не Джек-потрошитель!
Документы она просмотрела очень бегло, но, возвращая их ему, не удержалась от шпильки:
– Все вроде бы в порядке, но нам ли с вами не знать, как можно беспроблемно существовать долгие годы по поддельным документам.
– Они подлинные, поверьте. – Он снова улыбнулся ей улыбкой, тянущей на «Оскара», убрал документы в карман и встал со стула. – Я еще немного поброжу по дому, если вы не против?
– Валяйте, – Ольга снисходительно хмыкнула. – Что только ищете, не пойму? Лешка-то с Ксюшей каким боком к вашему детективному агентству и к вашему Попову Владиславу Васильевичу?
Валера уже стоял одной ногой на перекладине лестницы, намереваясь подняться на чердак, когда его настиг ее вопрос. Он подумал минуту, потом ответил:
– Тем самым боком, Оленька, – надо же, он во второй раз назвал ее именно так, и язык очень даже привычно выговорил это, выговорил нежно так, певуче… – что из пистолета, который был зажат в руке вашего Лешки, был убит мой Попов Владислав Васильевич. И убит был в вашем городе несколько месяцев назад. И вез он сюда, по моим подозрениям, страховой полис на огромную сумму, на которую он застраховал свою жизнь и…
Тут он сделал паузу, испугавшись, что Ольга сейчас грохнется в обморок. Она как-то неуверенно начала сползать со стула, съежившись в комочек. Накренилась на один бок и начала сползать. Но нет, кажется, усидела все же, и тогда Валера закончил:
– И жизнь свою он застраховал в вашу пользу, уважаемая госпожа Шустикова.
– То есть? – Она не спросила даже, а пискнула что-то нечленораздельное, но он догадался.
– То есть в результате его смерти деньги должны будете получить вы! А его застрелили! В вашем городе! И тут еще племянник его, к тому времени несколько лет как покойный, примчался за неделю до его смерти! И тут еще муж вашей подруги с пистолетом, из которого были произведены те самые смертоносные выстрелы! И подруга пропала! И племянник этот как бы во второй раз погиб, но погиб опять как-то странно: с искалеченным до неузнаваемости лицом и всеми выбитыми зубами! Как, по-вашему, это называется, Оленька?!
Надо же, как ему нравится называть ее именно так! Славно так, сладко, будто ванильное мороженое тает во рту, когда он на такой вот манер называет ее по имени…
– Это же чертовщина! – простонала она и съехала-таки со стула на пол.
Прямо в пыль и грязь немытого годами пола уселась. Уселась и посмотрела на него совершенно больными и совершенно беспомощными глазами.
– Именно чертовщина! – Валера сочувственно кивнул и, забыв помочь ей подняться, полез все же на чердак, напоследок обронив оптимистично: – Будем разбираться… Оленька!
– Мне же еще нужно было к маме сегодня съездить. Там Мишка… – опечалилась Ольга, когда они парковали ее машину во дворе. – Обо всем позабыла. Сейчас уже поздно, наверное.
– Не поздно по времени, но темно, учитывая время года. Я вас не пущу по такой темноте и такой дороге одну.
Кто тебя еще спросит, придурок? Кто ты такой, чтобы указывать ей? И что вообще возомнил о себе, покровитель чертов! Валера рассердился на себя за эмоциональную самодеятельность и излишне заботливый тон. Заигрался, называется! Заигрался, забылся, размечтался…
Да, как же! Сейчас она выйдет из машины. Позволит обхватить себя за талию, чего ему так хотелось последние несколько часов. Потом позволит довести до квартиры и, как пару дней назад, позволит снять с себя сапоги и короткую щегольскую дубленку, которая ничуть не грела ее. А потом разрешит ему усадить себя на диван и греть изящные ступни в его ладонях. Потом, по закону жанра, должен быть чай, непременно крепкий, горячий, пахнущий либо липой, либо мятой. Это было не столь важно, это были уже детали.
