– Чему вы радуетесь? – осторожно поинтересовалась Ольга, все еще не решаясь довериться ему окончательно.
– Я? – Он снова взъерошил волосы и снова улыбнулся: – Я рад тому, что вы ни в чем не виноваты.
– А… а в чем я, по-вашему, должна была оказаться виноватой? – Ее лицо побледнело еще больше, напомнив ему сейчас маску Снежной королевы: такая же красивая и такая же неживая. – Я не трогала Лешку, если вы об этом!
– Я не о нем. Я о другом человеке… Вам о чем-нибудь говорит имя – Попов Владислав Васильевич? – вдруг спросил он, очень внимательно следя за тем, какое впечатление произведет на нее это имя.
– Владислав Васильевич? Попов? – Ольга растерянно заморгала и задумалась ненадолго. Она не занервничала, не принялась сжимать в кулаки пальцы, теребить носовой платок, и даже не вцепилась в сиденье стула. Потом чуть дернула плечами и вполне обыденным тоном произнесла: – Если это тот, о ком я думаю, то это… это должен быть родной дядя моего покойного дважды, непутевого супруга. А почему вы спросили меня о нем?
Лапину очень понравилась ее реакция. Очень! Он был хорошим, даже очень, сыскарем в свое время, чтобы Танюшка ему там ни насоветовала. Он сразу прочувствовал, что если Ольга и озадачена, то только лишь его внезапным интересом. Все остальное ей по барабану.
– Оленька, – мягко откликнулся Лапин, не ответив ей, хотя она и ждала, – давайте пока опустим ваши вопросы и заострим внимание на моих. Хорошо?
– Попытаемся. – Ей удалось взять себя в руки и перестать бояться этого красавца, который, кажется, не думал нападать на нее и не очень подходил на роль маньяка.
– Постарайтесь вспомнить, в какой связи вам удалось узнать о нем? Что вы вообще знали и знаете об этом человеке?
– Ну… Ну, Влад как-то говорил еще до первой своей кончины… Господи! – Ее глаза совсем неожиданно наполнились слезами. Ольга повернула к нему точеный, почти классический профиль, уставившись в запорошенное инеем окно. – Кому-то это может показаться бредом в самом деле!.. Так вот, он говорил мне, что у него имеется какой-то дядька весьма и весьма не нуждающийся в средствах. И будто бы его самого, мужа моего, стало быть, даже назвали при рождении в честь этого дядьки. Но потом братья – отец моего мужа и этот самый Владислав Васильевич – рассорились и перестали даже узнавать друг друга. Какая-то старая история из-за наследства. Я никогда не вдавалась в подробности…
Да, верю, думал Лапин, любуясь ее профилем. Тебе не было никакого дела до мифического образа богатенького дядюшки. Все, до чего тебе было дело, так это до его непутевого племянника. С ним ты могла ютиться в утлом вагончике, спать на одной раскладушке и грызть один сухарь на двоих. А все почему? Да потому что любила ты его беззаветно. И потому что такие цельные натуры, как ты, Оленька, не способны в чистой искренней любви преследовать какие-то меркантильные интересы. Это не про таких женщин слагают анекдоты. Это про других. Про таких женщин, как Ольга, поют романсы и слагают баллады со стихами…
– Он даже пошутил однажды, – вернул Валеру к реальности ее чистый тихий голос, – что дядька, будь он помягче, сделал бы его наследником непременно.
– Почему?
– Не знаю, не спрашивала никогда. – Оля равнодушно пожала плечами и повернулась к нему: – Мне это было неинтересно, если честно.
– Я думаю, потому, что Владислав Васильевич не имел семьи и детей не имел тоже. Внебрачных связей было сколько угодно, а детей никогда не было. Ваш муж, наверное, знал об этом?
– Наверное…
– И он никогда не пытался с ним связаться? Я о дяде говорю.
– Не знаю. А как он мог бы с ним связаться, если ему пришлось умереть?
Так вот прямо и сказала «пришлось»! Черт! Что только с нами не вытворяет жизнь?! К чему только не приучит ее суровая, в гроб ее душу мать, действительность!!!
И похоронить можно чужого человека, приняв за своего. И оплакать можно. И осознать потом, что человек этот, которого долго и страшно оплакивала, и не человек вовсе, и даже не покойник, а мразь, каких мало. Та самая мразь, что использует всех вокруг себя только лишь для того, чтобы создать себе удобства, к примеру. Или чтобы уйти от возмездия. Плевать он хотел на то, что выворачивает кому-то душу наизнанку. Плевать на то, что после него в этой самой душе останется выжженный его подлостью след. Он просто назовет свою подлость обстоятельствами, или судьбою, или божьей волею, скажем…
– А у вас не хватило ума обратиться к этому дяде за помощью после смерти вашего мужа? – выговорил с трудом Валера, еле сдерживаясь, чтобы не выругаться вслух.
– Здесь речь не об уме, Валера, – с холодком заметила Ольга. – Здесь уже речь идет о наглости. Как я могла обращаться за помощью к человеку, который не хотел признавать своего родства с племянником? Это же нонсенс! При чем тут я?! К тому же… К тому же я поняла, что Влад не погиб. Не сразу, конечно, но поняла. Да и неважно все это для меня сейчас! Ни тогда не было важно, ни сейчас, понимаете! Не нужно мне было никакой помощи от человека, который отвернулся от своих родственников по какой-то там причине. Это глупо, согласитесь?
