«Князь Волконский и Лористон, окончив разговор и собираясь уже уезжать, поворачивали лошадей, вдруг встретили с французской цепи Мюрата, а с нашей — Беннигсена и Милорадовича. "Долго ли длиться войне?" — спросил Мюрат. — "Не мы начинали войну!" — отвечал Милорадович. "Как Неаполитанский король, — продолжал Мюрат, — я нахожу, что ваш климат суров!" — После короткого незначительного разговора генералы обоюдных войск возвратились в свои авангарды; на наших аванпостах ежедневно разъезжал Милорадович, рисуясь на стройном коне вдоль своей цепи; то же самое делал Мюрат»[1122].
«Костюм Мюрата был совершенно особенный. Он — в расшитых золотом зеленых панталонах и красных сапогах. Его мундир был также очень богатым. Огромный султан венчал его большую шляпу. Одним словом, он имел вид скорее шута, чем короля. Его свита была одета более благопристойно, но без всякой изысканности»[1123].
Вечером 23 сентября русский главнокомандующий все-таки принял французского посланника. К этой встрече в лагере подготовились основательно: батальоны были рассредоточены на большой площади, повсюду, даже там, где не было никаких войск, горели костры, на ужин солдатам выдали дополнительную винную порцию, было приказано «песни петь и веселиться»… Соответствующим образом подготовился к встрече и Кутузов.
«Мы в первый раз увидели Кутузова в мундире и в шляпе. Эполеты он попросил у Коновницына — его собственные ему казались не довольно хороши. Но и Петр Петрович был не франт, лучше бы обратиться к Милорадовичу»[1124].
Не сказав посланнику Наполеона ни да, ни нет, Михаил Илларионович очень аккуратно намекнул, что, по его личному мнению, лучше бы «да», и обещал незамедлительно известить Александра I о предложениях французского императора. Французы стали ждать желаемого, тогда как русские нечувствительно поддерживали в них ложную уверенность.
«На другой день совершенное спокойствие в лагере неприятельском заставляло думать, что ожидается прибытие больших сил. Напротив, от сего дня, на некоторое время, без всякого условия, прервались действия, и не сделано ни одного выстрела. Господа генералы и офицеры съезжались на передовых постах с изъявлением вежливости, что многим было поводом к заключению, что существует перемирие»[1125].
Заметим, что русские военачальники бдительности не теряли. «Князь Кутузов не предполагал, что Наполеон атакует Тарутинский лагерь, но тем не менее принимал меры осторожности и по этому поводу писал Милорадовичу: "По случаю теперешнего бездействия можно заключить, что неприятель делает некоторые скрытные приготовления, а как позиция наша окружена большей частью обширнейшими лесами, то желаю, чтоб вы подтвердили казачьим полкам, содержащим передовую цепь и делающим разъезды вправо и влево, сколь можно делать оные далее, подслушивая ночью, не прорубается ли неприятель лесами, делая себе сквозь оные новые дороги"»[1127].
Но Михаил Андреевич и сам не успокаивался: «Генерал Милорадович доставил из авангарда 27-го и 28-го числа пленных 4 офицера и 346 рядовых»[1128].
…Между тем за многими событиями мы совсем потеряли из виду поручика Апшеронского полка Федора Глинку. Пора бы о нем вспомнить!
Выйдя в отставку осенью 1806 года, адъютант Милорадовича поселился в небольшом Смоленском имении Сутоки, привел в порядок свои военные дневники — и через два года они были изданы под названием «Письма русского офицера о Польше, австрийских владениях и Венгрии с подробным описанием похода россиян против французов в 1805 и 1806 гг.». Отставной поручик начал писать стихи — их публиковал журнал «Русский вестник»; он стал писать статьи — тоже не без успеха… 1812 год перевернул эту творческую жизнь.
