заявил Федор Глинка в стихотворении «Военная песнь, написанная во время приближения неприятеля к Смоленской губернии» — ему определенно нравились длинные названия, сразу же излагавшие всю суть произведения, — и отправился к армии. Глинка писал, что произошло это сразу после того, как он получил послание от полкового шефа. Прочитав письмо на ступеньках своего дома, он, как был, вскочил на коня и, бросив усадьбу и все имущество, в том числе и находившиеся там свои бумаги, поспешил к армии. По дороге Федор наблюдал бой у стен Смоленска; обозревал поле сражения с колокольни церкви Рождества Пресвятой Богородицы в селе Бородине… Затем он сопровождал раненого брата и потому нашел Милорадовича только в Тарутинском лагере… Хотя другой вариант его же рассказа противоречит легенде о «личном вызове»:
«Я приехал сюда также с тем, чтоб непременно определиться в полк. Но мне надо было найти генерала, который, зная прежнюю мою службу, принял бы бедного поручика хотя тем же чином, несмотря на то что все свидетельства и все аттестаты его остались в руках неприятеля и что на нем ничего более не было, кроме синей куртки, сделанной из бывшего синего фрака, у которого от кочевой жизни при полевых огнях полы обгорели. Я пошел к генералу от инфантерии Милорадовичу, живущему в авангарде впереди Тарутинской позиции. Он узнал меня, пригласил в службу; и я уже в службе — тем же чином, каким служил перед отставкой и каким отставлен, то есть поручиком, имею честь находиться в авангарде, о котором теперь гремит слава по всей армии»[1129].
Как оно было на самом деле — не суть важно. Гораздо важнее, что отныне Глинке суждено было находиться при Милорадовиче до последнего его дня.
А в это время из далекого Стокгольма восторженная мадам де Сталь писала светлейшей княгине Екатерине Ильиничне Голенищевой-Кутузовой: «Будьте так добры сказать генералу Милорадовичу, что я готовлю ему лавровый венок, как достойному сподвижнику своего полководца»[1130].
Казалось бы, война замедлила свой ход и даже остановилась в ожидании высочайшего решения. Но это только казалось, потому как ни на день не прекращались боевые действия «малой», партизанской войны, и порой всего один шаг разделял не только великое и смешное, но также жизнь и смерть…
«Простояли мы около двух недель довольно покойно. Партизаны наши продолжали ловить неприятельских фуражиров, отбирать у них транспорты и уничтожать приходящие отряды на подкрепление. Все крестьяне в окрестностях Москвы были в полном восстании против французов, что ознаменовалось страшными с обеих сторон бесчеловечно-зверскими жестокостями, такими, каким многие, кроме свидетелей, не стали бы верить. Наконец, около конца сентября случилось в присутствии моем любопытное происшествие, имевшее последствия решительные…»[1131] — а далее Александр Муравьев, бывший в 1812 году квартирмейстерским подпоручиком, рассказывает, как однажды поутру он «случился на аванпостах» с казачьими штаб-офицерами — «пили чай»…
«Вдруг видим мы, что на возвышенность поднимается с неприятельской стороны огромная конная толпа, впереди которой находился
В этом обоюдном скаковом движении находились они около пяти минут. Картина была восхитительная! Два отважных и храбрых витязя, оба на прекрасных борзых конях совершенно различных пород, но оба чрезвычайно резвые: один витязь — король в великолепной одежде на богато убранном коне — во всю лошадиную мочь ускакивает, другой — в простой казачьей куртке — догоняет его, стоя на стременах и держа над его спиной нагайку, которой чуть было не нанес ему удара, но королевская свита, видя опасность своего повелителя, скоро поспешила подскакать к нему на помощь, и Сысоев один принужден был остановиться, и мало-помалу весьма тихо отступая, грозил королю нагайкой и ругал его, как умел казак по-французски…»[1133]
Самое удивительное было после — в качестве парламентера прибыл французский генерал, высказавший русскому командованию претензии…
