«Воспитанник Суворова получил ключи города из рук того самого чиновника, который за девятнадцать лет перед тем поднес их Рымникскому. Следуя наставлению фельдмаршала, Милорадович объявил жителям: "что церкви и законы их останутся неприкосновенными, что государь, из особенного покровительства к Варшаве, освобождает ее от постоя; не желает проливать кровь за кровь и платить разрушением за разрушение; даже для самых виновных отложил суд свой, карая их одною милостью"»[1332].
«Получив ключи Варшавы, государь пожаловал Милорадовичу вензелевое изображение имени своего, для ношения на эполетах, а князь Кутузов писал ему: "Великие заслуги ваши столь много сблизили вас с всеавгустейшим императором нашим, что сие даруемое им вам преимущество находиться при особе его императорского величества сделалось необходимым для вас и для него".
Через несколько дней Милорадович имел торжественный вход в Варшаву. Пройдя по улицам, войска вышли из города и расположились в окрестных деревнях, потому что государь не велел ставить их постоем в Варшаву, где назначена была только главная квартира Милорадовича, с приличным караулом. Офицерам и солдатам позволили ходить в город не иначе, как с билетами, но запретили ночевать в нем»[1333].
«Сей способ предохраняет нас от заразительных болезней, свирепствующих в Варшаве, по причине французских госпиталей, где находящиеся до 6 тысяч человек объявлены военнопленными»[1334].
«Освобождение Варшавы от постоя, денежной дани и вообще великодушное с нею обращение победителей не подвигло, однако, жителей к благодарности. Вместе с находившимися в городе пленными французами начали они замышлять против нас козни, после чего ввели русские войска в Варшаву»[1335].
«Напрасно ожидали мы отдыха в Варшаве: войскам велено выступить в поход; через три дня поспешим за ними. Расстаться с Варшавою, не насладясь ее удовольствиями, это все равно что в жаркий день только прикушать воды из студеного колодца и, не утолив палящей жажды, идти далее в знойный путь.
Вчера генерал Милорадович с великолепным конвоем проезжал Варшаву. Народ теснился в улицах и кричал ему: "Виват!" Приятно было видеть, что в домах, на улицах и рынках все было покойно; никакие занятия, работы и упражнения не прерывались. Сами жители сознаются, что при французах, приятелях их, не так было… Понимаю, для чего не оставляют войск в Варшаве. Прекрасные трактиры, театр, лазенки и всякого рода удовольствия могли бы очаровать, разнежить закаленных в боях и заставить их забыть, что война не окончилась; ибо Европа еще не спасена!»[1336]
«Милорадович должен был, оставя часть войск в Варшаве, с другою составлять авангард ее [левой Главной армии]. Милорадович сдал начальство в Варшаве графу Палену и, отправляясь к авангарду Главной армии, писал Варшавскому городовому правлению: "Преемник мой и я руководствуемся одинаковыми правилами. Мы оба, как и вся армия, имеем в предмете одну цель: удостоиться благоволения Государя Императора, и надеемся соделаться достоянными Его внимания, сохраняя в войсках строгую подчиненность и порядок"»[1337].
«30-го поздно пришла пехота в город Блони, от Варшавы 4 мили… Везде снег уже растаял и совсем весенняя погода. Люди шли часто по колено в воде»[1338].
«В русских войсках, в исходе января 1813 года, находившихся за границею состояло 138 318 человек. У Милорадовича — 12 456»[1339].
«Каких союзников имела Россия в начале войны 1812 года, кроме Бога, беспредельной веры в Его могущество и мужества, ей внушенного? Она одна встретила напор двадцати языков, или, вернее сказать, по крайней мере десяти народов, изнемогала под ударами их, но не пала; и их же, дружелюбно взяв за руку, повела на предводительствовавшего ими. Шести месяцев было ей достаточно, чтобы произвести совершенный перелом в судьбах целого мира»[1340].
Русская армия вышла в Европу — началась освободительная кампания 1813—1814 годов.
«В истории кампании 1813—1814 годов Милорадович играет едва ли еще не более видную роль, нежели в войну Отечественную. Это был вполне достойный, блестящий представитель нашей армии в пределах иноземных государств»[1341].
