Когда Эмма отвинтила крышку, раздался тихий хлопок. Эмма сразу налила почти треть бутылки в бокал на высокой ножке. Посмотрела на вино на свет: темно-красное, почти непрозрачное. Вдохнула аромат.
Дверь в комнату дочери была приоткрыта. Эмма постучала.
— Привет, мам! — Тейлор села в постели. Красивая и очень спокойная.
Аккуратно, чтобы не пролить вино, Эмма опустилась в оранжевое кресло-качалку, стоявшее в углу. Она его обожала. Покачивания успокаивали; правда, самостоятельно выбраться из этого кресла было задачей не из легких, под силу разве что Гудини.
— Ты как? — спросила Эмма.
— Бывало и лучше.
— То же самое.
— Что случилось?
— Пациентку потеряли.
— Но ведь такое у тебя случается каждый день, разве нет?
— Не совсем.
— Ты столько лет врачом работаешь, неужели тебе еще не все равно?
— Ну конечно нет! Будь мне все равно, я просто не смогла бы работать. В таком случае лучше уволиться. Если тебе плевать на больных, ты не имеешь права их лечить. За что им такое отношение?
— Ну да, но так расстраиваться всякий раз, когда кто-то умирает…
— Не всякий. Порой смерть — это настоящее благословение. Ну, когда человеку уже пора уходить.
— А сегодня было не пора?
— Думаю, пора.
— Чего же ты тогда расстраиваешься?
— Дочь очень болезненно восприняла смерть матери. А еще я не могу взять в толк, почему она умерла.
— Да какая разница? Кому какое дело?
— Администрации больницы. Компании, в которой я покупаю страховку от судебных исков. Да и мне самой. Я должна понимать, что происходит с моими пациентами. Это моя работа.
— И она постоянно вызывает у тебя беспокойство.
— Я беспокоюсь о том, что входит в мою зону ответственности. Во-первых, это мои обязанности по работе. Во-вторых, это ты. Как ты себя чувствуешь?
— Мне лучше. Я много думала.
— О да, это очень помогает. — Эмма отхлебнула вина и принялась раскачиваться. Спине сразу же стало легче.
— Я думала о себе.
— И?
— Я поговорила с Эриком. Он… ну, ему очень не понравилось услышанное.
— И что он сказал?
— Ничего. Просто ушел.
— Новость, наверное, его потрясла. Ему нужно время.
— Он сбежал.
— Тейлор, я тебе очень сочувствую.
— Ты меня предупреждала.
По идее, Тейлор должна биться в истерике и реветь в три ручья, но она этого почему-то не делает. Даже Эмму в случившемся не винит. Что это с ней? Может, наконец начала взрослеть?
— Еще я поговорила с папой.
— И что он сказал?
— Сказал, что если любовь настоящая, она не может вдруг взять и закончиться. И если Эрик меня по-настоящему любит, то непременно вернется.
Эмма хотела съязвить по поводу бывшего мужа и его слов о настоящей любви, но проглотила ехидную фразу вместе с очередным глотком вина.
— Ты бы его приняла? — спросила Тейлор.
— Само собой. Если ты любишь Эрика. Я же тебе говорю, ему просто нужно время свыкнуться с новостью.
— Да нет, я не про Эрика. Ты бы приняла папу обратно?
— Тейлор, он ушел от меня десять лет назад. У него другая семья, дети. Назад пути нет.
— Но если он придет и попросит тебя, ты его примешь?
— Не думаю, что тебе стоит об этом волноваться.
— А я не волнуюсь! Я надеюсь!
— Тейлор, — вздохнула Эмма, — неужели тебе больше голову занять нечем? Думай о себе, своем ребенке, Эрике. У Виктора есть Эмбер, дочки и собаки. У него все прекрасно и без меня.
— А ты? Что есть у тебя?
— У меня есть ты. И работа.
— Это ты есть у работы. Вкалываешь в неотложке как проклятая. И никакой личной жизни. Тебе нужен кто-то рядом. У меня ведь своя жизнь, и скоро я съеду от тебя. Как только соображу, что мне делать.
— Я тебе очень признательна, Тейлор, но обо мне можешь не беспокоиться. Давай лучше подумаем о тебе.
— Мне нужна работа. Хочу приносить пользу, вместо того чтобы валяться сутками в кровати и жалеть себя.
— Как насчет колледжа?
— Через годик-другой, — кивнула Тейлор, — наверное. После того, как рожу. И чуток подрасту.
— И кем бы тебе хотелось поработать?
— Мне бы к тебе устроиться, в больницу.
— Почему именно в больницу?
— Ну… ты врач, папа тоже, Эрик — медбрат. Все мои близкие так или иначе связаны с медициной. Вдруг это и мое призвание.
