Лаори вздохнул. Разве можно объяснить тому, кто не понимает, не замечает очевидного? Он, может, деревенский дурачок, не знает, когда говорить, а когда молчать, не умеет столовыми приборами пользоваться и читать тоже не умеет, но тот, кто использует глаза не для того, чтобы смотреть и видеть, а уши не для того, чтобы слушать и слышать, дурак вдвойне.
— Ничего особенного нет, ты прав, — согласился Лаори. — А в том, что я ему приглянулся как-то, ошибаешься. Просто… Каждый хочет быть лучше, чем он есть. И жрец тоже. Мне показалось… Он не хочет быть жестоким на самом деле, и вот…
— Ты всеми нами рисковал, — Криан выпустил его руки и сделал шаг назад. Он не спрашивал, ему не надо было знать точно, что сделал Лаори для того, чтобы понять: быть лучше самого себя можно только на грани, когда надо выбирать, стоя на перепутье, быть хорошим или быть плохим. А для подобного испытания надо создать условия.
— Прости меня за это, я верил в то, что получится… И получилось.
— А если б нет? — закричал Криан. — Если б нет? Девять жизней — за одну твою ошибку!
Лаори опустился на диван и закрыл лицо руками. Здесь не было ковра и не было жреца. Был только тот, кому стыдно было посмотреть в глаза. Вчера эту милость подарили только ему одному, вдруг подумалось Лаори. Он всего лишь развеял скуку жреца своей неожиданной глупостью… И глупостью же было думать, что жрец теперь и с другими станет обходиться лучше.
Весь день никто не разговаривал с ним.
Вечером следующий из круга — предпоследний — отправился к жрецу Ашти.
Когда закончилась декада празднеств с обязательными ежедневными церемониями, с излечением больных и прочими чудесами, когда стало уже очевидно всем, даже самому Лаори, что прав был все же он — после его жертвы над кругом перестали измываться, — жрец Ашти почти не звал их.
Случалось, он забывал об их существовании на декаду или две. Круг был предоставлен сам себе. Скорее, от скуки, чем от широты души, Криан учил Лаори и еще одного деревенского парнишку — Севда — читать. Севд не больно-то проникся книжными премудростями и не слишком хотел. А Лаори нравилось. Книги порой были мудры, почти как дедушка Мут. Иногда они даже говорили с ним его голосом. Лаори снова начал тосковать.
И как ни странно, Криан тоже стал дерганным, малоразговорчивым. Бывало, пропадал куда-то, а потом возвращался еще более мрачный и вздорный, чем обычно. Иногда шептался о чем-то с Майром, с которым сошелся больше, чем с другими. Лаори замечал, но поначалу не придавал этому значения. Собственные горести поглощали его много больше.
В Аштирим пришла зима. Здесь она была мягкой, малоснежной, а в горах закрылись уже все перевалы, и до весны, пока не побегут реки с гор, ям будет отрезан от всего мира и даже от других деревень, если год окажется богатым на снег. Лаори боялся задавать себе этот вопрос, но тот все чаще и чаще приходил к нему — что он сделал для того, чтобы помочь дедушке и другим? Что он сделал?.. И вопрос этот вставал перед ним не только из-за зимы — в один из пасмурных промозглых дней Лаори подслушал, о чем таком без конца шепчутся Майр и Криан.
Служители общались с паломниками со всех уголков света, и один из них сказал им, что в этом году откуда-то с севера — с вотчины Майра — в Гелет пришла редкая хворь. Многие окраинные поселения пострадали от этой заразы, что перекидывалась от одного дома к другому, как верховой пожар, много людей от нее умерло, особенно там, куда редко заглядывали служители Ашти. В Гелет пришла та беда, которую, отправляя его в Аштирим, предсказывал дедушка Мут. А вот помощи от Лаори не пришло…
Сердце Лаори надорвалось. И рвалось понемногу, по ниточке, каждый бесполезно проходящий день. Умом Лаори понимал, что теперь, зимой, никто не пройдет через завалы, только сгинут зря или заблудятся, но сердце без устали корило его за то, что он не сделал ничего раньше. Он долго медлил.
Жрец Ашти звал его еще один раз, но тогда Лаори не решился ни о чем просить, не решился преступить эти правила — не смотри, не говори, не касайся. Казалось, что на этот раз Ашти не будет таким снисходительным, даже несмотря на то, что тот был так же аккуратен, как в первую ночь. Или это холодок на коже от браслета жреца подсказывал Лаори молчать?.. Он боялся, что минует и зима, а способа достучаться до жреца, не рискуя жизнями новых братьев, так и не найдется. Если б то была только его жизнь…
* * *
Когда служители объявили, что вскорости можно ждать раннюю весну, определив это по каким-то своим приметам, жрец Ашти призвал Лаори в третий раз.
Входя в покои жреца он знал, что если не сможет, не найдет способа попросить его сегодня, сделать так, чтобы казнили за дерзость только его, он не найдет способа никогда. Лаори устал идти по своей непроходимой тропе — она не давала ему ни поблажки, ни отдыха.
Схенти, босые ноги, чуткие руки и голос без лица.
