Лаори безропотно принял то, что ему предложили в маленькой рюмке, в какие льют лекарства, даже не задумываясь, для чего это, и снова погрузился в вязкое болото нерешительности, сомнений и страха. Как же сделать так, чтобы отделить себя от остальных из круга?
И лишь на ложе он понял, что что-то не так. С ним. Лаори окатило жаром, когда к нему прикоснулись, словно он слишком близко сел к костру. Он едва не обернулся к жрецу, теряя себя, испуганный, внезапно прозревший, вернувшийся к реальности. Он достаточно долго прожил среди Ашти, знавших все и о растениях, и о веществах, которые можно получить из растений такими способами, которых никто больше не знал… В предложенной жрецом рюмке было средство, пробуждающее желание. То, от чего тело занялось раздутым из искры пожаром. Лаори всхлипнул, зажимая себе рот, и подумал: вот оно! Только так… Только в лихорадке наслаждения, которую нужно лишь позволить себе, он может сказать, молить жреца, и, может быть, наказан будет только он.
И Лаори позволил удовольствию пробудиться в нем и расцвести независимо от того, что он сам думал об этом, хотел или нет. Где-то далеко в сознании скреблась мысль, что желания не вызвать, если ему совершенно не из чего родиться, а значит, не так уж он и против… На выдохе страсти непослушными губами, в полузабытьи прошептал заветное:
— Помогите мне, господин… Молю о милосердии — помогите!..
И замолчал, выплескиваясь под умелой лаской, растеряв все мысли, став пустотой в пустоте, освобождаясь от плоти и взлетая, а потом падая в держащие его руки.
Жрец прижался к его спине жарким телом, прошептал на ухо, обжигая дыханием:
— О каком милосердии ты просишь, октати?
— Для людей… — прошептал тот враз пересохшими губами. — Помогите им, это только в ваших силах, господин.
По тому, как в камень обратилось тело за его спиной, Лаори понял, что на этот раз он ошибся — о милосердии не может быть и речи. Жрец поднялся. Разом стало холодно.
Лаори поднялся и сам, потянулся за одеждой.
— Я же сказал, что забуду только в тот раз. Ты весьма эгоистичный юноша, октати.
Этого Лаори уже не выдержал:
— Я же просил не для себя, господин, — прошептал он.
— О, нет, все всегда просят для себя. За тех, кого знают, кого не хотят терять, с кем чувствуют сродство — это все равно значит просить для себя. Чтобы ты — ты в первую очередь — чувствовал себя спокойно.
Жрец отвернулся от него и вызвал служителей.
— Начните набирать новый круг и ищите на этот раз тщательнее. Эту десятку отведите в Сады Смерти. По истечении декады казните всех.
Трудно было винить Криана в попытке убийства. Или Майра… Или еще кого-то из тех братьев, кто бил его. Теперь Лаори сидел в подземельях Садов Смерти в отдельной клетке, через проход от всех остальных. Он отделался синяками и царапинами — стража вовремя вытащила его. А братья уже тысячу раз пообещали ему все самые ужасные смерти и посмертные наказания, какие только можно придумать. Но самую страшную казнь Лаори прописал себе сам — муки совести, муки сожаления, муки бесплодной мечты все вернуть и исправить. Каждый раз, просыпаясь, он казнил себя этой казнью пока его снова не смаривал сон. Как бы он хотел отдаваться и молчать… И просить о милосердии наслаждения, которое жрец легко даровал бы ему.
Потом братьям надоело корить его, но их молчание было и того хуже. Лаори не пытался просить прощения. Он знал, что не заслуживает его. Он подвел их всех: дедушку, Мариаму, всех умерших в горах в эту зиму, Криана, Майра, Шона, Севда и остальных… Самонадеянный деревенский дурак. Думал, что если в первый раз простили, то и во второй раз простят, даже если сказано было, что нет? Что же он наделал…
Но жреца Лаори не просил, даже когда тот спустился проверить, как выполнены его указания. Он не просил, потому что знал — тогда участь приговоренных станет только хуже. Остальные поступали так же. Опускались на колени, поднимали сложенные в жертвенном жесте руки, протягивали их сквозь прутья, молчаливо прося о благословении, но не коснулись даже схенти. Жрец оставил их. Он отобрал у них свою милость и свое милосердие.
В подземелье Садов Смерти совсем не было дневного света. День и ночь одинаково чадили факелы, в душном застоялом воздухе томились копоть и запах жженой смолы. Отсутствие времени само по себе было пыткой. Они не знали, сколько прошло дней и как близок час их казни. И шум, поднявшийся где-то этажом или двумя выше Садов Смерти, смутный, как прибой в раковине, они услышали сразу и повскакивали. Даже Лаори, обычно безучастный ко всему. Кажется, остаток декады, отведенной им для смирения, уже прошел.
Шум то приближался, то отдалялся, и было в нем что-то не то. Что-то неправильное. Лаори вслушивался, неосознанно хмуря брови, и вдруг Майр недоверчиво воскликнул:
— Они там что, дерутся, что ли?..
