Толпа стояла, погруженная в священный ужас, не замечая ничего, кроме все выше поднимающегося пламени. Пламя трещало оглушительно, обдавая жаром, но никто не шевелился, не отодвигался, не говорил. Только где-то далеко-далеко всхлипывала женщина.
Жрец не шелохнулся даже тогда, когда вместо дыма прямо из-под его ног взметнулись языки огня и охватили его тело целиком. Лаори знал, что ему не было больно. Эрейн ничего не чувствовал: ни жара, ни боли, ни страха. Это было его, Лаори, последним милосердием для жреца Ашти. Лаори смотрел не моргая, до тех пор, пока помост не провалился сам в себя, увлекая внутрь то, что еще оставалось от жреца.
А потом служители подступили к нему. Толпа как завороженная змеей маленькая мышь повернула к нему головы единым движением. Одно за другим снимали служители с него ритуальные облачения, пока на Лаори не осталось одно лишь схенти, пояс с золотыми нитями да маска. Ее служители сняли последней.
И вдруг голос Лаори грянул над площадью, будто бы без его собственной воли, прозвенев, как клинок:
— Опустите глаза! Склоните головы!
Никто не смеет видеть боль жреца Ашти! Ее ведь не существует, как нет больше Эрейна, как нет больше Лаори… Есть только Верховный жрец и они — страждущие, которые пришли сюда, к его милосердию. Служители и толпа одновременно опустили головы, и со всех сторон к ногам, укрытым индиговым схенти, поднимались жертвенные ладони.
Лаори хотел служить. И будет служить более полно, чем когда-либо собирался — он отдал за это все, что у него было. Он шагнул вперед, и сотни чаяний и надежд, сотни беззвучных молитв устремились к нему. Он касался их руками, чувствуя их всех и каждого, зная, кому он нужен, а кому — нет. Брел до тех пор, пока не обошел площадь по кругу, собрав всех, кого смог найти, всех, кого ему хватит сил вытянуть. Тело его не чувствовало холода, будто чудовищный костер навсегда согрел его. И лишь на последних шагах, подняв глаза к помрачневшему небу, он понял, что пошел снег.
Лаори поднялся на помост и снова его голос, звонкий и твердый, как булатный клинок, взлетел над головами и глазами, опущенными долу.
— С сегодняшнего дня ни одна жертва, принесенная культу Ашти, не будет напрасной. Никто, чья жертва не будет принята, не умрет. Но помощь дойдет до самых отдаленных уголков, потому что храмы Ашти будут не только в Аштириме, они будут везде, где есть в том нужда, рядом с вами. Но каждого, кто откажется служить во славу Ашти, кто придет к порогу Ашти не со смирением, а с жаждой власти, ждет кара — мы оставим его без помощи. Идите и скажите это всем, кого встретите. И всем, кто решит помешать Ашти, напомните, что нам всегда есть, чем ответить.
Они ревели так же громко, как когда приветствовали Эрейна, стоящего перед ними в сиянии белого схенти и солнечной пыли. Лаори чувствовал, как дрожит земля от топота восторженных ног, хлопков восторженных рук, рева восторженных глоток. Он покинул помост, не дожидаясь, когда они прекратят. Ему не нужно было их одобрение. Он хотел остаться один.
Лишь такова могла быть цена исполнения большой мечты. Лаори думал о том, что она слишком высока. Она безмерна. Он не мог допустить, чтобы эта боль, воющая в нем как зимняя метель на горном перевале, оказалась напрасной…
Лаори… Нет, больше не Лаори. Лаори сгинул вместе с дымом и пеплом, поднимающимся вертикально в бездонное небо, перевернутое, будто чаша. Не Лаори — жрец Ашти вернулся в покои, в которых отныне будет тихо, словно в Садах Смерти. Тем же самым жестом, каким это делал Эрейн, он прогнал служителей, шедших за ним по пятам. Не было старого жреца, не было и нового. Они всегда были одним.
Жрец долго стоял на пороге спальни, которую покинул только утром. Постель была прибрана. И пуста. От осколков на полу остались лишь воспоминания. Он не перешагнул порога. Вернулся в гостиную, бесцельно побродил между столиком, на котором стояла ваза с фруктами, и диванами, расставленными так, чтобы удобно было беседовать. Он взял, а потом выронил из ослабевших пальцев маленький серебряный нож для фруктов.
Жрец замер. Что-то поднималось в нем, слишком большое, чтобы уместить в себе, спрятать и запереть на засов. Он медленно опустился коленями в ярко-голубой ковер. Между ним и диваном, ровно на середине пути, стояла на столике ваза с фруктами, и лежал на ковре крошечный серебряный нож, поблескивая отточенным лезвием. Жрец Ашти склонил голову, согнул спину, поднял руки в жертвенном жесте, понимая, что ему не к кому обратить этот жест… Он упал лицом в ковер, пахнущий благовониями, и тот навсегда скрыл ото всех слезы горя Ашти.
Когда они иссякли, когда опустошение пришло на смену приступу отчаяния, жрец вспомнил, в чем ошибался дедушка Мут. Истории не заканчиваются. Они движутся по бесконечно вьющейся спирали, снова и снова проходя по кругу, спускаясь вниз или поднимаясь вверх. Это был самый главный урок, которому научил его Эрейн за эти длинные — и такие короткие! — счастливые годы.
