Ему будет больно — Лаори точно это знал. Знал, на что соглашается, глядя в строгие, ожидающие синие глаза жреца Ашти. Криан рассказывал… Вероятно, Эрейн полагает, что ему это еще не известно, и молчит. А Лаори прекрасно помнил все предания, которые им, еще детям, рассказывал дедушка Мут. И помнил все, что рассказывал об Ашти Криан…
Ему будет невыносимо больно. Когда-нибудь.
Лаори знал запах этих благовоний. Знал до последней капли. Знал, сколько чего находится в маленьком фиале с эфирным маслом, стоящим перед служителями, которые сегодня на рассвете пришли к ним с Эрейном в спальню.
Это было неправильно, что он остался у жреца до утра, не пожелал уходить — у него не было на это сил. Но на рассвете служители все равно развели их.
Лаори не спорил, ничего не говорил, не сопротивлялся. Его держали глаза цвета неба в августе, когда дни еще жаркие, а ночи уже веют первым стылым холодом, пробирающим до костей.
Дедушка, старый мудрый дедушка Мут, который в жизни не прочел ни одного написанного слова, но знал так много, будто перечел все книги на свете, говорил: однажды всякий путь заканчивается. Это неотъемлемое свойство пути — иметь начало и конец, и тем он прекрасен. Какое удовольствие получишь от дороги, коли она будет идти без конца и края? Это все равно что история без начала и конца — плохая история.
Но кое в чем дедушка Мут заблуждался.
Служители, молчаливые и почтительные, почти как на заре его появления в Аштириме, наносили на кожу Лаори благовония. Они одевали его медленно и тщательно. Здесь каждая деталь была не случайна. Каждый жест приближал неизбежную развязку.
Вдоль ног струилась ткань синего схенти. Его держал пояс, с которого сбегали до полу тонкие золотые нити, драгоценный жемчуг и крошечные бусины самоцветов. Босые ноги стояли на ярко-голубом ковре, впитавшем когда-то слезы его отчаяния и надежд, много позже — пот его наслаждения и благовония жреца Ашти.
А позже служители привели его к дверям других покоев и оставили.
Эрейн будто светился. Лаори замер напротив него. Темные глаза — напротив синих, белое схенти — напротив траурного индиго. У Лаори подогнулись колени. Он склонил голову, сложил руки жертвенной горстью и замер, надеясь на… что-то. На милосердие жреца Ашти.
Жрец заключил его руки в свои, опускаясь рядом.
— Разве тебе мало было времени, проведенного со мной? Мало всех этих лет?
— Мало! Мало! — выкрикнул Лаори, вскидываясь. — Очень мало!!!
Эрейн улыбнулся.
— В том-то и дело — его всегда будет мало, сколько бы ни прошло. Тем и драгоценно…
— Почему теперь? Именно теперь?.. Ведь можно было позже… Еще немного подождать…
Он сам схватил руки жреца и, покрывая чуткие пальцы поцелуями, взахлеб уговаривал прекратить всё, будто опаздывал, будто если скажет быстрее, это остановит надвигающийся ужас. Но жрец отобрал у него свои руки, обхватил его лицо, заставляя смотреть себе в глаза:
— Именно сейчас. Потому что ты видишь путь, а я прожил для этого слишком долго. С годами мы как будто теряем способность видеть ясно. Зрение наше слабеет не только в физическом измерении. Мы тонем в болоте повседневных проблем, и средство подменяет цель. А ты молод и многое успеешь. То, чего я не смог. Твое обучение закончено, и ты готов, ты знаешь все, что знаю я, если не больше. Хватит, Лаори, ты знаешь, какова любая история…
Лаори долго всматривался в жреца, пытаясь впитать его глазами, запечатлеть на холсте памяти, будто художник. Он гладил кончиками пальцев знакомое до последней морщинки лицо, он касался его губами. Когда они целовались, у него дрожали губы, словно он делал это впервые.
Когда квадрат бледного солнечного света приполз и согрел их ноги, Лаори нашел в себе силы отстраниться. Эрейн коснулся его губ пальцем.
— Пожалуйста, сделай мне подарок. Я не хочу помнить твою печаль. Я хочу помнить твою улыбку. Она такая яркая…
И Лаори улыбнулся дрожащими губами.
— Можно мне поблагодарить вас, господин? — спросил он, склоняя голову.
— Да. Ты можешь поблагодарить меня, ученик… Лаори…
И Лаори стек на пол и благоговейно вознес ту благодарность, которой заслуживало милосердие жреца Ашти. А затем поднялся и дрожащими руками придвинул к себе поднос, приготовленный служителями. Ему нужно быть точным. Таким точным, каким он никогда не был до этого. Это было его милосердие. Его собственное милосердие…
Он сжал пальцы в кулаки, до побелевших костяшек, глубоко вдохнул, отсчитывая про себя. Выдохнул. И расслабил руки. Он знал, что они не будут дрожать. Он смешивал, отмерял, соединял и снова отмерял. Это был их последний урок. Жрец Ашти внимательно следил за тем, что он делает. И напряжение читалось в его взгляде.
Последние капли золотистого раствора были отсчитаны в стеклянную колбочку, и Лаори придвинул к себе шкатулку, в которой, поблескивая стеклом и металлом, лежал шприц. Лаори давно пользовался им не хуже любого служителя, убеленного сединой, но сегодня он долго не решался взять его в руки, словно это была ядовитая скользкая гадина.
