— Я, конечно, не хочу Вас обижать, разочаровывать или просто портить настроение, но делала я это не ради Вас. — монотонно проговорила Гилберт, нервозно сжимая в руках края подушки. Лили мгновенно по-привычному выпучила глаза и подняла их на девушку. — Я дала шанс не Вам для воссоединения семьи или уничтожения прошлых ошибок. Я поступила так, позволив Вам здесь остаться, чтобы Деймон наконец-то обрел то, чего у него никогда не было, но он очень сильно в этом нуждался. Я задумывалась только о том, как изменилась бы его жизнь, если он наконец-то всё понял и разъяснил для себя. Я знаю его долгое время, и неважно была ли я тогда всего лишь другом или уже его второй половиной, но я сразу поняла, что угнетает его. Ему обидно, грустно и слишком многое неизвестно. Он обижен на Вас, и эта обида — бомба замедленного действия. Она убивает его. Деймон очень часто, скрывая это от других, винит себя. Винит, что увидел всё это, рассказала отцу, не остановил. Он винит себя в том, что Вас не было рядом с ним. И я просто хотела помочь ему понять, что винить хоть кого-то чересур бессмысленно, когда уже ничего нельзя переменить или вернуть обратно. Что случилось, то случилось, и кто бы ни был тогда виноват, нужно думать о будущем и пытаться найти того, кто всё сможет изменить в лучшую сторону. Я хочу, чтобы он избавился от своего слабого места. А это место — недопонимание с Вами. И я просто хочу, чтобы Вы благодарили не меня, а Деймона. Искренне. Потому что ему следует сказать слова благодарности хотя бы за то, что он поборол свою гордость и обиду, чтобы попробовать дать Вам шанс. И поверьте, если Деймон пошел на сделку со своими чувствами и принципами, это дорого стоит.
— Знаешь, Елена, мне кажется, что вам с Деймоном нужно перестать уступать друг другу, и тогда всё будет хорошо. — с еле заметной усмешкой произнесла Лили, прокрутив в мыслях недавний разговор с парнем, который сквозь вспыльчивую ярость и ненависть к ней позволил ей остаться в этом доме ради этой девушки с милым заспанным лицом, выражающим лишь невинность и такую честную доброту, какая могла бы быть губительной для нее самой. Они старались уступить друг другу, помочь, позаботиться. Однако Гилберт не поняла неоднозначность ее фразы. Женщина, еще с минуту заботливо посмотрев на шатенку среди комнатного затишья, и, поднявшись с кресла, двинулась к выходу, остановленная заметно смягчившимся голоском Елены.
— Раз мы достигли такого уровня доверия, может быть, Вы скажите, почему же вернулись? В чём была причина? Я не поверю, что Вы сделали ради Деймона. Вы не сделали этого за все восемнадцать лет, поэтому не сделали бы сейчас. Зачем? Проблемы с жильем? Вряд ли у Вас не было выхода, кроме как вернуться сюда. — сказала она, и Лили кинула беглый взгляд, доказывающий панику ее нервозности.
— Ты проницательна, Елена. — ответила женщина и, кинув новую странную улыбку, оглядела любопытство во внимательном, изучающем взгляде шатенки. — Хорошо. Я скажу тебе. Дом действительно сгорел, а Деймон до этого момента действительно не интересовал. У Джузеппе есть счет, который записан на мое имя. Я узнала это недавно от моего давнего знакомого, который живет здесь. Не посчитай меня врагом, но я собираюсь забрать у Джузеппе все то, чего он меня лишил. Всё то, что по праву принадлежит исключительно мне. А потом я уеду и оставлю наконец-то всех в покое.
— А как же Деймон? — вновь задала вопрос Елена, и Лили почувствовала, какими нестабильными стали скачки ее сердца, заставившие тяжело вздохнуть.
— Он не простит меня. Я уверена. Скажу как ты. Он не прощал меня восемнадцать лет, поэтому не простит и сейчас. Я могу попытаться, но уже знаю, что это бесполезно. Сейчас я могу лишь ценить это недолгое время, когда я нахожусь рядом с ним. Мне выпал счастливый шанс снова его увидеть. Увидеть повзрослевшего, поумневшего, красивого, уверенного и абсолютно самостоятельного. Я увидела, каким он стал и чего достиг без единого моего усилия. И надо признать, я горжусь им. Он в хороших руках, Елена. В твоих руках.
— Он Ваш сын. — твердо возразила Гилберт. Она, как бы того ей не хотелось, начала ощущать болезненную слабость во всем теле, которую породили ужасные мысли о том, что в словах Лили было больше правды, чем обыкновенной красоты речи.
