— Плевать. Я не предам Деймона. И точка. Проваливай. — сквозь зубы процедила она, еле пересилив свое нежелание разговаривать с Сент-Джонсом, и он, немного дольше обычного задержав на ней задумчивый взгляд, ничего больше не произнося, послушно покинул ее дом, оставляя за собой лишь нестирающийся, неприятный осадок, который беспощадно накинулся на оставшуюся в одиночестве Кэтрин, добивая ее нервным и содрогающим тело испугом. Но весь день, пасмурный и окончательно испорченный, не спешил так же, как Энзо, и долго переваливал за полдень, не переставая тащить за собой тяжелые, набухающие темнотой тучи.
Деймон, заменив завтрак добытым из холодильника йогуртом, сразу же скрылся в своей комнате, расслабившись на большой темной кровати с какой-то взятой из домашней библиотеки книжкой и бутылкой виски, из которой с каждым часом убывало немного алкоголя, каким парень отчаянно пытался скрасить скучное одиночество, подгоняя длинный ленивый день, толкающий в приоткрытое окно запах сырости, предвещая назревающую в небе грозу. В комнате становилось прохладнее, и новое дуновение, пролетевшее из-под занавески, холодком и мурашками пробегало по коже брюнета, мысленно радующемуся пустоте дома, временные и нежеланные жители которого разбрелись по своим вроде бы важным делам, и лишь мысль о Елене, резко сменившей свое поведение, не давала ему покоя, вынуждая тянуться за бокалом с янтарной жидкостью, чтобы сделать успокаивающий и опаляющий горло глоток. Тишина. Она заполняла каждый уголок безлюдного дома, и как бы Деймон ни старался бы прислушаться к какому-либо воображаемому шороху или другому, более утонченному звуку, в комнате раздавалось только приглушенное тиканье настенных часов, которые с ужасающей точностью и ритмом отсчитывали проходящую минуту, слишком долго переливающуюся в час. Словно делая ленивые, раздражающие шаги, время двигалось к едва подступающему вечеру, чьи мрачные сумерки уходящего солнца были незаметны в тени серого дня. Снова тиканье. Снова тишь. Деймона угнетало затянувшееся безмолвие, которое с каждым пробежавшим мгновением сильнее цеплялось за его голову, против воли втискивая туда болезненные и докучающие мысли, заставлющие нервно царапать ногтем край книги и постоянно в нерешительноси поглядывать на телефон, мучая себя сомнениями. Звонить… Не звонить… Будто две стороны его личности, иногда наглой, а в иной раз переживающей, эти два решения крутились в его сознание, и чтобы отогнать их вместе с надоедливо выплывающим перед глазами силуэтом Елены, плотно затесавшейся в его воспоминания, Сальваторе поднялся с кровати, стараясь перетерпеть резкое головокружение, окатившее его после резкого подъема на ноги, и с неохотностью в уставшем теле поплелся на кухню, легко каснувшись ссадины на лбу, которая мимолетным жжением напомнила о себе.
Но мысли по-прежнему издевательски заставляли его думать о ней. Да и каждый человек наверняка знает, каким жестоким может быть разум, если на помощь его безумию приходят тишина, мрак и полное отчаяние, протекающее вместе с тянущимся подобно черепахе временем. Говорят, что нужна лишь одна секунда на шаг и намного больше на то, чтобы собраться с мыслями. Говорят, что любовь может быть только одна, а шансов миллион. Так говорят. Так говорят другие. Возможно, кто-то, от чистого сердца веря каждому, слепо следует чужим советам, но иногда они бывают правы. Со стороны абсолютно всем кажется, что мир вокруг них лишь пестрое безумие, но сами, не понимая своего сумасшедствия, уже совершили бесчетное количество ошибок. Хоть шансов на искупление миллион. Возможно, это всего лишь отговорка, чтобы обманывать самого себя и вновь давать себе надежду на то, что лучшее будет впереди. Безнадежные мечты, что жизнь можно повернуть в самую позитивную сторону, однако, совершая это, сами себя губят в лужице сентиментальной жалости к себе. И весь мир рушится в безмолвную пыль от осознания одной, но такой больной вещи. Одиночество. Возможно, вокруг кружится весь мир, падкий на деньги и социальный статус, но ты одинок. Возможно, есть куча людей, вьющихся всегда рядом, но ты одинок. Возможно, существует человек, который снова и снова вникает в твое горе, выслушивая твои слова, молящие о помощи, но ты одинок. Одинок, как каждый в этой скудной вселенной, награждающей лишь болью и раздумьями о лучшем прошлом. Вокруг могут быть миллиарды знакомых и родных людей, но в настоящей беде никто и никогда не сможет взобраться в чьи-то мысли и постараться понять без единого слова. И остается только отчаянный вопль, собственный голос, который в молчаливом, но до безобразия царапающем горло крике застывает в груди.
