Елена, спускаясь осторожными шагами по стеклянной лестнице, изо всех сил тянула за собой необычайной тяжести чемодан, который еще пару минут назад она с таким же усердием пыталась застегнуть. Ее стройные ноги в синих джинсах едва могли идти дальше, то ли от невыносимого количества вещей, то ли от ужасного внутреннего состояния, раскалывающего сердце от собственного же нестабильного и усиленного стука. Спускаясь еще чуть ниже и вместе с этим издавая усталое пыхтение, девушка с собранными в хаотичный пучок каштановыми волосами украдкой взглянула в окно и, найдя лишь сырые и как всегда омерзительно мрачные стекла, сама невольно начала жалеть, что не имеет ни грамма сил, чтобы заплакать. Да, она решительно и весьма обдуманно покидала этот дом, что не могло не вызвать слезливую досаду в ее шоколадного оттенка глазах, но в них виднелась лишь нескрываемая боль и настоящая усталость. Усталость от всей окружающей ее тьмы, от одиночества, от переживаний и неразъяснимых ссор. Елене было бы намного легче и проще просто поддаться своим эмоциям, разрыдаться подобно обиженной маленькой девочки и, закрывая заплаканное лицо руками, опуститься на одну из ступенек, ожидая, когда он всё-таки придет и обнимет ее. Обнимет ее вопреки всем ее хоть и капризным, но обоснованным возражениям, и без единого слова поселит внутри нее уже совсем забытое и незнакомое чувство безопасности и спокойствия, которое когда-то могли подарить лишь его крепкие теплые руки, никогда не готовые отпустить ее. Однако Елене не хватало сил разрешать проявляться слезам именно потому, что каждый день, каждую неделю и час она поддавалась своим смутным и разломанным чувствам. Она утопала в собственной панике, рыдала, заводила истерики и нервозно смеялась сама над собой, и при всем этом, что приносило страдания только ей, где-то в самой серединке сердца она ждала, что он придет. Она ждала, что он наплюет на свое загруженное время, принципы, ее же обиды, и просто придет и успокоит ее. Однако истерики не прекращались, но он не приходил. Так длилось около недели, месяца, другого месяца, и с каждым разом этой, казалось бы, уверенной надежды ожидания становилось всё меньше и меньше. И теперь, пожалуй, только сейчас девушка решилась осознать то, что от той самой предательской и такой долгой надежды не осталось и сотой части, которая смогла бы вынудить Елену остановиться и, бросив к чертям тот неприподъемный чемодан, убежать к двери, но не для ухода, а безумного объятия с Деймоном, так просто, но проникновенно сказавшего одно-то слово «Прости». Но и сейчас этого не произошло. И не произойдет через минуту. Через две. Через час, неделю. Год. Елена, как бы то ни было больно и убивающе, абсолютно точно понимала, что наступил тот самый конец, заставивший рухнуть будто весь мир.
— Мисс Гилберт, прошу Вас! Остановитесь. — требовательно, сухо и как всегда официально приказал Мейсон, быстро выбежавший на лестницу с первого этажа и преградивший девушке путь. Он одним резким движением вырвал у шатенки чемодан, от чего она чуть покачнулась, но Елена, не желая подчиняться не являющемуся авторитетом человеку, не сдавала попыток отвоевать свои вещи обратно, пытаясь выцапнуть хрупкими ручками чемодан и отталкивая от себя охранника, но он лишь едва заметно усмехнулся. Второй раз Гилберт не отважилась нападать на Мейсона, который как каменная горилла закрывал ей дорогу, осознавая неравенство их сил.
— Пусти, пожалуйста. — уравновешенно и спокойно попросила шатенка, что весьма удивило Локвуда, однако истинную нервозность девушки выдавал грустный блеск карих глаз и чуть дрожащее стройное тело. Она тяжело вздохнула, когда парень проигнорировал её в какой-то степени вежливую и молящую просьбу, но потом вновь подалась вперед, намереваясь пройти мимо Мейсона, который как раз-таки неожиданно схватил ее за талию и оттолкнул на прежнее место, даже в мыслях не допуская возможную двусмысленность в своем грубоватом касании.
— Если Деймон узнает, что ты пытался взять меня в заложники, а уж тем более трогал, то он убьет тебя! — стараясь хоть как-то повлиять на недвигающегося и, как ей показалось, даже немигающего охранника, который вопреки чьим-либо убеждениям всецело поддерживал стереотипы о телохранителе, обязанным быть молчаливой, защищающей от нападений; равнодушной стеной.
