Мать мою звали Нефтида. Однажды, задолго до моего рождения, она сбежала сюда в поисках счастья и гармонии. О своём отце я ни разу не слышал, мать видел редко, а растил меня мудрый орёл, возвышающийся над Иггдрасилем и наблюдающий за мирозданием. То, что видел он, мне доступно не было. Когда он, смотря вдаль, видел Вселенные и пролетающие мимо жизни, я мог узреть лишь пустоту.
– Нос ещё не дорос, – говорил мне он. – Вскоре и перед тобой будет проноситься столько же жизней.
– Правда? – спросил я.
– Правда-правда…
Его коронное «Правда-правда…» я слышал постоянно. И это всегда так завораживало. А что удивляло ещё сильнее – всё это сбывалось.
– Ты встретишь девушку, – сказал как-то Орёл, когда я сидел на его громадной голове. – Красивую. Может, даже самую красивую во всех Верхних Мирах. И не будет у вас точного исхода. Это зависит от тебя, Анубис. Но дело вовсе не в девушке, для Высшего Бога это была бы банальщина. Дело в её значении.
Тогда я подумал, что он шутит. Может, лишь хотел сказать таким образом, что всё в моей жизни зависит от меня? Я не верил в это «у вас нет точного исхода». Он всегда всё знал. Настолько точно, что мог пересказать всю мою жизнь.
Орёл не соврал. Девушка была. Девушка с золотистыми локонами, в которых прятались цветы с белыми и жёлтыми лепестками. Девушка с глазами неописуемого цвета, мешающего в себе природные черты. Девушка объективно красивая. С нежными чертами лица, не лишёнными детской наивности,
и очаровательным круглым носом. Богиня, вышедшая с Олимпа – с одного из девяти миров Иггдрасиля. Когда она спускалась на массивные ветви Древа, бережно раздвигая листву на своём пути, птицы и звери встречали её, столпившись у ног, а из-под коры дерева показывались ромашки.
Девушку звали Афродита. Она была одной из немногих Высших Богов, кто посещал Иггдрасиль на досуге. Многие о дереве даже не знали – как не знал бы и я, если бы не жил там с самого детства. Олимп она не любила также, как и я ненавидел Дуат7. Скучное ведь место. Также, подобно Олимпу, один из миров Иггдрасиля. Её задача в Олимпе – дарить людям радость, когда сама она не была оптимисткой, я же в Дуате бинтовал мёртвых людей с ног до головы. В Дуат скидывали тела людей, на переработку, чтоб не гноить Землю своими мерзкими сморщенными телами – и было это задолго до того, как их души додумались переселять в Ад. А если подумать, Иггдрасиль – хранитель второсортных миров. Верхними Мирами, как таковыми, считались лишь Ад, Рай, Чистилище и Асгард, а всё остальное – Миры Иггдрасиля.
И мы, двое заскучавших богов, встретились, однажды, на верхушке Дерева. Я глядел в пустой верх, который даже небом нельзя было назвать, а Афродита, извиваясь, куталась в крупной листве Мирового Древа. Иногда, смотря вверх, я позволял себе поглядывать на неё, и в один такой раз она поймала мой взгляд. Засмеялась.
– Что, настолько нелепо выгляжу? – спросила она, петляя на спине с вытянутыми руками.
Вдобавок её смешила моя смуглая кожа, сливающаяся с Пустотой. Глаза мои были до блеска яркими, отчего ей порой казалось, что на неё глазеют два летающих рядом светлячка. Лицо моё всегда отображало утомлённость, а потому «светлячки» казались сплюснутыми от двух накрывающих их «туч». Иногда «светлячки» вовсе пропадали, когда их закрывали выпадающие из резинки локоны, ранее являющиеся частью конского хвоста, висящим на затылке.
– А, не-не, не подумай, – смутился я. – Просто поглядываю иногда.
– М-м-м… Понятно, – она перевернулась на живот и положила ладони под щёки, уперев локти о толстую ветку. – Понравилась, значит?
Что, ждёте этого нелепого покраснения с фразами, вроде: «Что?! Нет! Конечно, нет!» А этого всего не будет. Будет лишь сердце, забившееся вдруг сильнее, и мгновенно прерывающееся дыхание, а всё остальное – лишь показуха.
– Возможно, – ответил я. – Но тебя это, смотрю, не удивляет?
– Не-а, – едва ли не шёпотом произнесла Афродита, надкусив яблоко, всё это время лежащее неподалёку от неё – вероятно, и выросшее совсем недавно, когда она спустилась на ветви. – Не удивляет. Столько парней на меня западает, что даже скучно…
«Ну, ещё бы, западает», – подумал я.
Лицом мила, а одевается, ходя по грани между раскрепощением и скромностью.
– Ты же Мансоур, да? – спросила Афродита. – Из Дуата.
– Анубис. Да, я, – угрюмо ответил я.
– Поня-я-ятненько, – зевнула девушка, уткнувшись лицом в листья, словно в подушку. – А ты чего здесь?
– Заскучал…
Я сидел, прижав ноги к груди, и продолжал пялиться в Пустоту, даже не замечая, как Афродита подбирается ближе ко мне своими нелепыми кувырками.
– А мы чем-то похожи, – сказала она. – Может, это знак? – захихикала. – А ты… как заскучать умудрился, ещё и таким молодым?
– А тебе-то откуда знать, молод я или нет?
Жителям Иггдрасиля понятие «время» было чуждо. Ни о его ходьбе, ни о молодости и старости, ни о дне и ночи никто не знал. А она жителем Дерева и не была – видать, оттуда, извне, и узнала.
– Да-а-а… знаешь, жителю Дерева это всё сложно объяснить, – задумалась Афродита. – И ты ушёл от вопроса.
