На плитку вокруг палатки начали шлепаться большие жирные капли. Внезапно дождь хлынул как из ведра, в этот момент молодые швейцарцы с криками устремились в атаку на палатку. Они не делали различия между помощниками и посетителями, люди падали на землю, в воздухе летали кровавые брызги. Увидев это, многие беженцы, кипя от ярости, бросились на обидчиков. У палатки закипела круговерть – удары, толчки, вопли. Отбегавших в сторону швейцарцев валили на землю, отработанными на футбольном поле ударами били ногами по спине. Швейцарские хулиганы поняли, что отступать придется лицом к наседающим беженцам – по крайней мере, пока не получится оторваться. Некоторые из них перебежали на другую сторону улицы прямо перед носом трамвая. Вагон, скрежеща тормозами, проехал мимо, на мгновение скрыв их из виду.
Потом были промокшие люди, стоны, плач, кровь под ногами и на столах, на которые клали раненых, чтобы не оставлять их на холодной мокрой земле. Прибыла полиция, кучки дрожащих горластых людей окружили полицейских, спеша поведать историю злодейского нападения. Целый час группы полицейских переходили от одного человека к другому, Фрэнк, возмущенный увиденным, тоже не уходил. Он жаждал дать показания. Полицейские сканировали каждого свидетеля. Когда очередь дошла до Фрэнка, они сделали то же самое и удивленно переглянулись. Один из них показал сканер коллегам. Те окружили Фрэнка кольцом.
– Прошу прощения, – сказал один из полицейских по-английски. – У нас ордер на ваш арест. Следуйте за нами.
Плач младенцев на рассвете. Уже жарко. Люди хотят есть. Солнце над холмами – как взрыв бомбы. Жар ощущается кожей. Главное, не смотреть в ту сторону, иначе ослепнешь на все утро. На западной окраине мира разбегаются тени. Так будет продолжаться до тех пор, пока на пути яркого света не встанет крыша палатки – часов в девять. К этому времени шевелиться станет слишком жарко. Лучше потеть, чем не потеть. К поту прилипает пыль, на коже появляются грязные ручейки. Душ только в субботу – очередь в этом месяце. Как хочется под душ.
Палатка-столовая открывается в восемь, когда солнце еще висит над горизонтом. Длинная очередь на входе. Люди пропускают вперед женщин с маленькими детьми. По крайней мере, так делает большинство. У входа – толпа, очередь разваливается, все нервничают. Если только не умираешь с голодухи, лучше держаться в стороне. И надежнее тоже. Через некоторое время это входит в привычку. Я хожу в одни и те же места. Женщины в группе, к которой я примкнула, стараются не сойти с ума, занимают себя разговорами.
Из палатки пахнет яичницей, луком и паприкой. Большие чашки йогурта без добавок – моя любимая еда. Зарядиться и протянуть до наступления темноты. Пропустить обеденную сутолоку. Ходить за едой по три раза на дню – слишком печальное занятие. Люди здесь как на ладони, нервные, дерганые, изнывают от жары и недокорма.
А еще им скучно. Все время одна и та же пища, одни и те же лица. Никаких занятий, кроме еды.
Гуманитарный персонал набрали из каких-то северных стран. Одни тихие и серьезные, другие смешливые и оживленные. Все чистенькие. Они тоже потеют, но не бывают грязными. Я не знаю, откуда они приехали. Иногда я различаю лица, и не только симпатичных мужчин, но само выражение лиц, в них что-то притягивает взгляд, лик отпечатывается в памяти. Их вид – как магнит, я не могу оторвать взгляд. Но меня они не видят. Когда добровольцы раздают еду людям в очереди, то смотрят в глаза и спрашивают, хотим ли мы это блюдо, однако очень немногие действительно видят нас настолько, чтобы запомнить наши лица. Так они спасаются от тоски. При этом они все равно быстро выгорают. Или просто срок работы у них короткий. В любом случае их часто меняют. Они как бы здесь, но их нет, на самом деле они не настоящие.
Очень важно не злиться на них. Люди направляют свои эмоции на то, что у них перед глазами, такова человеческая природа. Существует целый мир людей, посадивших нас в этот лагерь. Не все они принимали участие лично, однако все они причастны. Эти люди живут в мире, где полно таких лагерей, как наш, и в ус не дуют. Другие делали бы то же самое.
В итоге мы остаемся в неволе, виноватые лишь тем, что хотим жить. Такой порядок. Люди знают, что мы здесь, но ничего не могут изменить. Или так себя убеждают. И то правда: освобождение всех заточенных из неволи по всему миру потребовало бы огромных усилий. Проще ничего не делать. Перевести мысли на другой предмет, а о нас забыть. Я бы на их месте тоже так делала. Человек осознает, что и с ним может случиться беда, только когда почва начинает уходить из-под ног. А до тех пор никто не верит, что это произойдет с ним лично.
