Немцы уставились на Мэри. Один из них наморщил лоб, между бровями пролегла глубокая складка. Он первым взял слово. Центральный банк Китая, самый богатый, накопил активов на четыре триллиона долларов США. Активы всех центробанков, вместе взятых, составляют примерно пятнадцать триллионов. Валовый мировой продукт достигает восьмидесяти триллионов в год, в темных недрах высокочастотного трейдинга ежедневно обращаются еще около трех триллионов долларов. Даже если согласиться, что последние три триллиона в некотором смысле фиктивные доллары, вывод очевиден: рынок крупнее всех государств мира, вместе взятых.
Мэри покачала головой. Даже если признать, что рынок и государство – две части одной системы, эта единая система управляется законом. Законы же создаются государствами, а следовательно, государства могут эти законы менять, в этом вся суть суверенитета, на этом зиждутся сеньораж, легитимность, общественное доверие и ценности. Рынок сложился и паразитирует на этой правовой структуре.
– Рынок способен купить нужные законы, – заметил один из немцев.
– Рынок непроницаем для закона, – добавил другой. – Он сам себе закон, рынок в природе человека, так живет весь мир.
– Это вопрос правовой системы, – возразила Мэри. – Мы меняем законы каждый день.
– Центральные банки существуют исключительно для того, чтобы стабилизировать валютный курс и цены, держать в узде инфляцию. Наиболее полезный инструмент для достижения этой цели – регулирование процентной ставки.
– Центральные банки, – сказала Мэри, – нередко коллективно советуют законодательным органам своих стран, каким образом изменить уровень налогообложения, чтобы стабилизировать денежный курс.
– Законодателям никто не указ.
– Законодатели принимают финансовые законы по указке центральных банков, – не отступала Мэри. – Финансы нагоняют на законников ужас, они поручают разработку законов в этой области экспертам по финансовой математике. Если вы спустите им указание, они никуда не денутся. Особенно если порекомендовать им укрепление контроля за финансами!
Выражение на лицах собравшихся говорило: мы, немцы, практичные люди. Эта мысль достойна рассмотрения на предмет полезности для Германии.
Не самая безнадежная реакция. Мэри покинула встречу опустошенной, с желанием выпить и закончить вечер в спортзале, колотя кулаками по чему придется, однако полного упадка чувств, как после других встреч, она не испытывала. Немцы пережили самое худшее. Им известно, какой поганой бывает жизнь. Пусть нынешние немцы всего лишь правнуки тех, кто пережил ужасы войны, или даже праправнуки, но культурную память они не смогут преодолеть и через сотни лет. Разумеется, она подавляется, однако там, где существует искусственное подавление, подавленное способно возвращаться – подчас в искаженной и концентрированной форме, нередко представляя собой еще большую угрозу, чем первоначальный объект подавления. Могло статься, что немцы теперь дорожили надежностью в такой степени, что это желание само по себе создавало угрозу. Не они первые.
