Как я узнал позже, мое повседневное общение с «силовиками» не нравилось кое-кому в окружении Ельцина, и это в немалой степени способствовало назначению Черномырдина специальным представителем президента по югославскому кризису[36]. Что касается Виктора Степановича, то он активно включился в миротворческую миссию и, безусловно, сыграл очень важную роль в прекращении ударов по Югославии. Назначение спецпредставителем Черномырдина переложило тяжесть работы на его плечи. Это произошло приблизительно за считаные недели до моей отставки.
В этой книге я рассказываю о восьми месяцах нахождения на посту председателя правительства и, вполне понятно, делаю упор на свои беседы, акции. В этой связи надеюсь, меня не заподозрят в том, что я преуменьшаю значение заявлений, действий представителя президента по югославскому кризису Черномырдина и других.
Вместе с тем надеюсь, что, находясь на посту руководителя правительства России, кое-какое «наследство» удалось оставить тем, кто с успехом продолжал действовать с целью прекращения бомбардировок, а затем и стабилизации в Косове — к сожалению, к моменту написания книги еще далеко не устоявшейся.
На Западе все более контрастно вырисовывается идея отрыва Косова и Метохии от Сербии, придания этим землям какого-то особого статуса независимого государства. Повторю, что ни разу во время обсуждения косовской проблемы с моими западными коллегами без всякого исключения идея независимости Косова не возникала. Ретроспективно, правда, я обращаю вниманию на то, что Мадлен Олбрайт обозначала Косово именно как часть Югославии, а не Сербии. С позиции сегодняшнего дня это может приобрести определенный смысл: не появилась ли у моих западных коллег тогда мысль о приравнивании статуса Косова к статусу Черногории? Но в том или ином случае, и речи тогда не могло идти о независимости Косова.
Когда от Югославии отделилась Черногория, то это было воспринято мировым сообществом нормально — Черногория была союзной республикой. С согласия Белграда в ней был проведен референдум, во время которого большинство (правда, с минимальным перевесом — меньше 1 процента) высказалось за отделение. Но Косово — автономная единица, и ее выделение вопреки воле Белграда создает опаснейший прецедент для всех государств, в которых национальные меньшинства стремятся выделиться. Особенно остро эта проблема встанет для ряда бывших республик Советского Союза, в которых с таким трудом удалось погасить кровавые межэтнические столкновения.
Со Слободаном Милошевичем я встретился еще раз уже тогда, когда он был узником Гаагского трибунала. По его просьбе Н. И. Рыжков, Л. Г. Ивашов и я выступили на заседаниях трибунала в качестве свидетелей защиты. До выступления состоялась моя шестичасовая беседа с Милошевичем — он отказался от услуг адвокатов, защищал себя сам, и его предварительные встречи со свидетелями защиты были обусловлены регламентом трибунала. От комнаты, где произошла наша с ним встреча, нас отделяли пятнадцать открывающихся и закрывающихся за мной и неотступно сопровождавшим охранником массивных дверей, не говоря уже о предшествовавшей этому сверке моих документов с компьютером и обыском вплоть до снятия ремня и обуви. Мы имели возможность сверить с Милошевичем аргументы, вспомнить события, которые помогут объективно разобраться в его действиях и помыслах.
Обвинитель Найс не смог привести ни одного довода, опровергавшего свидетеля защиты. Характерно, что, когда, встретившись с прокурором Карлой дель Понте, которую знал раньше, я сказал ей о беспомощности Найса, она ответила: он был сегодня не в форме. Но дело, конечно, не в этом. Найс оказывался каждый раз «не в форме», когда пытался «уличить» Милошевича в руководстве антиалбанским геноцидом в Косове или других смертных грехах. Мне было ясно, что суд над Милошевичем главным образом имел своей целью отвести исторически оправданные обвинения от НАТО, обрушившего бомбардировки на Югославию. Милошевич твердо, смело и, я бы сказал, умело разворачивал процесс над ним в процесс над теми, кто поддерживал и оправдывал творившую зверства Армию освобождения Косова, кто бомбил Югославию. Конечно, и Слободан Милошевич делал ошибки в то время, когда был президентом Сербии, а затем Югославии. Но тем не менее суд над ним был несправедливым, с явно обвинительным уклоном.
Слободан Милошевич умер еще до окончания судебного процесса. Российские врачи настаивали на его временном лечении в Москве. Правительство Российский Федерации дало по требованию трибунала гарантию, что он будет возвращен после курса лечения в Гаагу. Но в последний момент ему было отказано в выезде в Москву — Гаагский трибунал сослался на то, что, дескать, он не так уж нуждается в специальном кардиологическом лечении. Все это было за считаные недели до смерти Слободана Милошевича — не выдержало его сердце.
