29 марта мне позвонил председатель Совета министров Италии М. Д’Алема. Создавалось впечатление, что накануне моей поездки в Белград западные акции были скоординированы. Наверняка, зная о телефонном разговоре с Шираком, американцы хотели найти дополнительные каналы, чтобы довести до нас свою ужесточенную, по сравнению с Ж. Шираком, позицию — не сводить «сигнал» Милошевича лишь к его согласию на обсуждение ситуации на заседании контактной группы. За этим стояло стремление «дожать» Милошевича, но, с другой стороны, не дать России сыграть роль государства, которое своими политико-дипломатическими усилиями выведет мир из опаснейшей ситуации, порожденной натовскими бомбардировками суверенной Югославии, осуществляемыми к тому же без всякой на то санкции ООН. Российский успех еще более контрастно мог бы выглядеть на фоне расширяющегося противодействия, главным образом в Европе, ударам по Югославии, которые приводили к разрушению гражданских объектов, многочисленным жертвам среди мирного населения[35].
30 марта мы вылетели в Белград. С аэродрома поехали в резиденцию Милошевича, находившуюся в черте города, — обычный дом, даже, как показалось, не взятый под особую охрану.
— Сначала пообедаем, а потом побеседуем? — спросил Милошевич.
Я предпочел сразу начать беседу. Она длилась более шести часов и проходила отнюдь не легко. Не буду подробно описывать все ее перипетии. Главное, что в итоге удалось получить следующий «сигнал»:
готовность к политическому урегулированию, которое может быть достигнуто путем переговоров представителей национальных общин Косова;
готовность конструктивного подхода к переговорам, результатом которых должно стать обеспечение равных прав всего населения Косова вне зависимости от национальности и вероисповедания;
готовность сразу же после прекращения бомбардировок начать отвод югославских Вооруженных сил, находящихся в Косове;
готовность обеспечить возвращение беженцев в Косово.
Все эти пункты нашли отражение в заявлении С. Милошевича, которое в условиях продолжающихся бомбардировок, естественно, было «сдобрено» и политико-пропагандистскими пассажами.
31 марта, вылетая из Белграда в Бонн, мы понимали, что в случае серьезного настроя в пользу прекращения ударов по Югославии американцы и другие члены НАТО должны были бы воспользоваться этим «сигналом» хотя бы для объявления паузы в бомбардировках и начальных шагов политического урегулирования. Однако едва успел наш самолет оторваться от взлетной полосы, как по белградскому аэродрому был нанесен бомбовый удар.
— Ведь они даже не знают, с чем мы летим в Бонн, — справедливо возмущались мои коллеги, — и уже дают «ответ» на неизвестный им «сигнал» из Белграда.
Предопределенность ответа на любой (кроме капитуляции) «сигнал» со стороны Югославии проявилась и при встрече со Шрёдером, которая последовала сразу же после нашего прилета. Практически даже не пытаясь вникнуть в суть югославской позиции, прощупать возможности ее развития, федеральный канцлер парировал — «недостаточно». После нескольких попыток я почувствовал бесполезность усилий каким-либо путем сдвинуть его с зафиксированной позиции. Я узнал, что у Шрёдера предварительно был телефонный разговор с Клинтоном. Хочу подчеркнуть, что этот разговор, который предопределил позицию федерального канцлера, тоже состоялся до того, как на Западе узнали о подвижках в позиции Милошевича — он сделал свое публичное заявление позже.
Шрёдер пытался «самортизировать» демонстрируемую им «безоговорочную жесткость» заявлением о заинтересованности в продолжении российских контактов с Милошевичем, а также о том, что следует развивать отношения ЕС с Россией.
— Это слишком важно для всего мира. В отличие от других, — сказал Шрёдер, — мы считаем, что Россия должна играть особую роль в безопасности на Балканах.
Через два года, сопровождая уже в качестве руководителя думской фракции президента В. В. Путина, я присутствовал в Бонне на его встрече с бывшим канцлером ФРГ Г. Колем, который назвал натовские бомбардировки Югославии «величайшей исторической ошибкой».
— Если бы я был в то время федеральным канцлером Германии, никогда бы этого не допустил, — добавил Коль.
После окончания переговоров со Шрёдером мы вылетели в Москву.
Сразу же после нашего возвращения из Бонна 31 марта по телефону состоялся обмен мнениями с Ж. Шираком.
