Через четыре дня, 9 января, когда был у президента с очередным докладом, он задал вопрос:
— Ну как, не передумали?
— Нет, — как можно категоричнее ответил я.
— А вот я передумал. Прошу вас принять мое предложение.
Предложение было слишком настойчивым, и я не мог его отвергнуть. Правда, мне было обещано, что еще месяц-два поработаю на старом месте. Но не успел я приехать к себе «в лес» (так называют место расположения СВР его сотрудники), как ко мне в кабинет вбежал дежурный по секретариату:
— Это правда? Только что сообщили в новостях по телевидению, что вы назначены министром иностранных дел!
Позже позвонил помощник президента и извинился: не успел предупредить — получил указание срочно передать содержание указа, и уже во время эфира его текст дали диктору.
На следующий день на 12.00 была назначена коллегия МИДа в Кремле, где Ельцин представил меня моим будущим ближайшим сотрудникам. А вечером все-таки состоялась заранее запланированная встреча с бывшим руководителем разведки ГДР Маркусом Вольфом.
Я много знал о нем — безусловно, талантливом человеке, который в течение многих лет руководил одной из самых эффективных разведывательных служб, был толковым аналитиком. «Миша» Вольф провел детство и юность в Москве, куда вынужденно переехали после прихода к власти Гитлера в Германии его родители-антифашисты. Учился в русской школе, без акцента говорит по-русски.
На этот раз М. Вольф выбрался на несколько дней в Москву со своей очаровательной женой сразу после того, как его «промежуточно», до суда, выпустили из тюрьмы, в которую он попал после объединения Германии. Был арестован вопреки всякой логике — служил своему государству, которое не было присоединено, а объединилось с другим; лично не был замешан ни в каких деяниях, которые могли бы ему быть инкриминированы как преступления. Собственно, занимался тем же, чем и его коллеги в Западной Германии, — ведь никому не пришло в голову их судить после объединения страны. Более того, в последние годы правления Хонеккера Вольф ушел в отставку, так как крупно разошелся с ним во взглядах[14]. Да и Москва чего-то недоделала. Когда велись переговоры об объединении Германии, отнюдь не мешало бы «положить на бумагу» обязательство Бонна не преследовать людей за то, что они в прошлом были связаны со структурами власти в ГДР.
На встречу поехали вместе с Трубниковым. Его будущее уже было предрешено. Во время последнего моего разговора с Ельциным он принял мое предложение назначить директором СВР действующего первого заместителя.
Вечер прошел на славу. Кстати, это была моя первая встреча с Вольфом, и мы оба к ней стремились. Много шутили, в том числе по поводу превратностей судьбы — первую рюмку в честь нового министра иностранных дел выпили в этой компании. Запомнил слова Вольфа: «Будут, конечно, спекуляции по поводу того, что пришли в МИД из СВР. Но поверьте, серьезные политики оценят тот бесспорный факт, что работа во главе разведки, да еще в течение немалого по нынешним временам периода, создает совсем неплохую информационную базу для руководителя внешнеполитического ведомства».
А теперь о моем приходе в МИД.
По всей своей предшествовавшей деятельности я был, естественно, органично связан с внешней политикой, во многом непосредственно работал на нее. Тесно общался с дипломатами, многих хорошо знал лично. Определенные отношения сложились и с министрами иностранных дел. Об одном из них — Андрее Андреевиче Громыко — хочется сказать особо. Встречался с ним не раз, работая в Академии наук. Глубоко тронуло меня его не формальное соболезнование, а сердечное письмо, когда в 1981 году я неожиданно потерял сына. Вспоминаю с благодарностью и то, что в своей монографии Громыко процитировал вышедшую после смерти сына его книгу о деятельности нефтяных компаний на Аравийском полуострове. Как не вяжется все это с обликом «сухаря», каким представляют некоторые этого человека, занимавшего более четверти века кресло министра иностранных дел.
Конечно, отношение к тому или иному лицу всегда зависит от того, как он сам относится к тебе, тем более если он занимает столь высокое положение в государственной иерархии. Но в своих оценках Громыко я руководствуюсь не только субъективными мотивами. Распространено, например, убеждение, что он был одним из трех лиц (Устинов, Андропов, Громыко), которые настояли на вводе наших войск в Афганистан. Возможно, его подпись и стоит под соответствующим документом, направленным в ЦК. Но отчетливо помню — и, конечно, не я один — коллегию МИДа в 1982 году, на которой я выступал в качестве директора Института востоковедения с докладом о внутренней ситуации в Афганистане после ввода туда наших войск.
