— Ты стал отчаян до безрассудства, царь. Осторожность приличествует мудрому мужу. Я не столь юн, чтобы спутать рассудительность и трусость. Ты тоже, анакт. Но ты поступаешь как неопытный юнец, не видящий опасности. Или как человек, которому опротивела жизнь.
— Не подобна ли моя жизнь семени, которое уже проросло? — возразил я. — Разве не сделал я всего, что должен был, в этом мире?
— Да будет воля твоя, — произнес Итти-Нергал, и я заметил, что он подозрительно потягивает носом: проверяет, не пьян ли я. Его подозрения не то чтобы убедили, скорее, растрогали меня.
— Хорошо, — сказал я. — Мы пойдем не одни. Ты и еще двое будут беречь меня. Возьми своих сыновей, Син или и Римута. Они столь же отважны и верны, как ты, Нергал-иддин.
— Ты неизмеримо добр, анакт, ко мне и моим детям, — Итти-Нергал наклонил голову. По лицу его легко читалось, что он не согласен со мной по-прежнему, но спорить не решается. — Ибо нет для меня большей награды, богоравный, чем твое доверие. Поверь, жизнь наша принадлежит тебе, и мы будем служить своему анакту, доколе есть в нашей груди дыхание.
— И даже за гробом, Нергал-иддин, — пошутил я. — Знаю, что и в смерти ты не оставишь меня.
— Никому не дано знать, что будет с нами после смерти, — серьезно ответил кассит. — Но, коли дано мне будет выбрать, то я без раздумья последую за тобой, божественный.
Я положил руку на плечо Нергал-иддина.
— Да будет так. Ступай же и позаботься, чтобы у меня было все необходимое для жертвоприношения. А теперь оставь меня. Я должен отдохнуть немного, ночью мне предстоит немалый труд.
Едва Нергал-иддин вышел, я лег на постель, но в голове моей теснились мысли. И я, чтобы прогнать их, заставил себя сосредоточиться на песне гребцов, плеске весел и мерном покачивании корабля. Сначала это было трудно, но потом я провалился в сон. Мне грезилось, что я сижу в большой ванне, губкой смываю с себя грязь, и вода постепенно становится кровавой. Мне не страшно, но омерзительно до боли в животе. И на душе… пусто. С этим чувством я и проснулся, ничуть не освеженный сном.
Аид. (Остров Саламин. Девятый год восемнадцатого девятилетия правления анакта Крита Миноса, сына Зевса. Граница созвездий Скорпиона и Стрельца)
Был ли в моей жизни вечер длиннее, чем этот? Когда золотая колесница Гелиоса поворотила к дому, заливая все окрестности густым медовым светом, мои корабли пристали к берегам Саламина. Я ненадолго вышел на борт, оглядывая берег. Ни следа человеческого жилища. Зато близко виднелись поросшие густым лесом горы, и я решил, что там найдется хорошее место для моления Аиду.
Мои спутники сошли на берег, и, спустя некоторое время, я почувствовал запах готовящейся пищи. Потом Мос Микенец принес мне поесть. Голод напоминал о себе только нудной болью в животе, но я заставил себя подкрепиться жаренным мясом. Проглотил его, почти не чувствуя вкуса.
Когда совсем стемнело, Итти-Нергал с поклоном вошел в мою палатку и замер, ссутулившись.
— Все ли готово для жертвоприношения, Итти-Нергал? — сухо вопросил я.
— Да, анакт Минос, — почтительно склонился он.
Не медля, я покинул палатку. Тьма уже сошла на землю, и воины, сидевшие у костров, почти все улеглись. Над лагерем висела тишина, нарушаемая лишь шумным дыханием и храпом спящих, потрескиванием углей в кострах, редкими перекличками стражи и шелестом ветвей деревьев под порывами ветра, налетавшего с моря. Итти-Нергал и сыновья его следовали за мной, возвышаясь в темноте, как скалы. Только наконечники их копий посверкивали в лунном свете, да белки глаз напряженно блестели в темноте. Нергал-иддин нес тяжелый мешок, в котором изредка негромко побрякивали сосуды с вином, водой и медом. Старший его сын, Римут, тащил вязанку дров, а младший, Син-или, — черных, как ночь, ярочку и молодого барашка. Мы направились в сторону леса, покрывавшего склоны ближайшей к лагерю горы.
Я точно не знал, куда мы идем. У владыки Аида нет алтарей и излюбленных мест. Наверное, подошло бы кладбище или хотя бы одинокая могила. Но где их найти на незнакомом мне острове? Я шел, доверившись своему сердцу, не размышляя. В конце-концов, мой отец — бог смерти.
Нужное место нашлось в роще, отстоявшей от нашего лагеря не более, чем на десяток полетов стрелы. Не знаю, что здесь произошло, может, пролилась кровь, или был похоронен кто-то, чья могила сравнялась с землей. Или просто оттого, что здесь рос белый тополь — дерево Персефоны. Его листики непрестанно дрожали на слабом ветерке, и шелест их напоминал шепот невидимых теней. Я остановился и уверенно сказал:
— Здесь, Нергал-иддин.
