Тот осторожно опустил на землю мешок, потом перехватил удобнее копье. Мы принялись копать яму, разрыхляя землю острою медью меча и наконечника копья. Итти-Нергал время от времени откладывал в сторону свое оружие и широкими, как лопасти весла, ладонями принимался отгребать лишнее. Тем временем Син-или сложил костер. Римут же с самого начала напряженно вслушивался в ночную тьму, готовый в случае чего умереть, защищая своего анакта.
Вскоре все было готово для жертвоприношения. Отряхнув запачканные землей руки, я достал из мешка амфоры. Негромко воззвав к богам мертвых, совершил первое возлияние. Густой мед стек в чернеющую яму, наполнив воздух сладким ароматом, всегда пробуждавшим в моей памяти воспоминания о смерти Главка. Потом, не прекращая призывать владыку и владычицу Эреба, я вылил в яму вино, похожее в темноте на густую, черную кровь. Следом совершил возлияние водой. Не скупясь, высыпал ячменной муки и, опустившись на колени, негромко, нараспев произнес:
— Владыка Эреба, могучий Аид, и ты, царственная Персефона, внемлите молитвам моим, не оставьте их без ответа. Простите мне, смертному, что я своими воплями тревожу ваш покой. Примите благосклонно мою жертву, и да будет со мной ваша милость!
Схватив барашка, я решительно рассек ему горло и, удерживая бьющееся тело, наклонил его над ямой. Та же участь постигла и овечку. После чего, разрезав путы, я ободрал животных, и, разведя огонь, возложил туши на костер. Сухие ветви быстро занялись, пламя охватило их, и воздух наполнился ароматом жарящегося мяса. Ветер дул в мою сторону, обволакивая клубами дыма, но я не замечал его и, снова став на колени, продолжал исступленно звать владык Эреба.
Внезапно резкая боль пронзила мою голову. Она была столь сильна, что на мгновение в глазах помутилось, и вдруг я увидел яркий свет и… знакомую спираль, пылавшую среди переплетения раскаленных, сияющих нитей. Мириады синеватых искр, теснясь, неслись по спирали, от туго закрученного завитка к краям. И я слышал шум — словно вошел в пещеру и потревожил летучих мышей. Ободренный видением, я с удвоенной силой принялся молить Аида ответить на мой зов:
— Владыка душ умерших, владыка моей души, гостеприимнейший из богов, Эвксенос! Тот, чей облик сокрыт от взоров живых, незримый Аид, хозяин несметных богатств, что таятся под землей, мудрый и могучий Плутон… Внемли моему призыву, к стопам твоим припадая, зову я тебя!
Боль исчезла. Окружающий мир для меня потерял свою четкость, я едва различал Итти-Нергал-балату, его сыновей, пылающий костер. Потом их заслонила чья-то фигура. Я отчетливо увидел узкие ступни босых ног с широкими медными браслетами на лодыжках. Складки черного одеяния, серебристый наконечник посоха, вонзившийся в землю. Ощутил сладковатый, мускусный запах — странный, очень слабый, тревожащий. Боясь поверить, что мольбы мои не остались без ответа, робко поднял голову и увидел прямые плечи, узкое, безбородое лицо с длинным, четко очерченным носом, густые брови, сросшиеся на переносице. Все еще сомневаясь в том, что до меня снизошли, перевел взгляд на навершие посоха, который явившийся муж сжимал в руке. Два острых зубца, подобные рогам священного быка, тускло поблескивали в лунном свете.
— Ты? — прошептал я и почувствовал, что все слова, которые я целый день нанизывал в своем сердце, дабы не оскорбить грозного владыку непочтительностью, застряли в горле. Не от страха, просто… Я судорожно вдохнул, чтобы вознести восхваления и мольбы, и понял, что сейчас разрыдаюсь — впервые с того дня, как услышал о смерти Андрогея, — так неудержимо, как не плакал, наверное, с ранней юности. Если скажу хоть слово… И я, не желая выказать свою слабость, безмолвно обхватил колени владыки Эреба, покрыл их поцелуями, сполз вниз, облобызал босые ступни.
— Встань, сын Муту, и ответь, какое горе заставило тебя воззвать ко мне? Уши мои открыты для твоих слов, — мягко произнес Аид. Голос у него был низкий, глуховатый, и говорил он негромко. Я подчинился, но ничего не мог сказать. С мольбой и отчаянием смотрел в его черные, похожие на глубокие колодцы, на дне которых едва угадывается живительная влага, глаза. Владыка Эреба положил мне руку на голову и, выждав немного, произнес:
— Что же, молчание красноречивее слов. Теперь мне ведомо, зачем ты призвал меня, смертный. Сердце твое разрывается от горя, разум мутится от боли, ты не в силах понять, что вершится. Все для тебя покрыто мраком. Хотя я не вижу причин для страдания. Поверь, твой сын принят в Эребе с почетом и удостоился за праведную жизнь пребывания в Землях блаженных. Я знаю, ты хочешь отомстить. Но к чему это? Разве отмщение вернет тебе сына?
Я не знал, что ответить на эти слова. Но Аид сам продолжил:
