-Зевс желал смерти чудовища, а я - брака между родами афинских басилевсов и анактов Крита. Возблагодарим же моего отца Эгиоха, Геру и Афродиту и будем молить Гименея, чтобы узы, соединившие мою дочь и афинского царевича, были крепкими. Ибо я чаю немалой пользы для моего царства от их союза. Теперь же ступайте, пусть приготовят жертву пресветлым богиням.
-Великий анакт! - осмелился подать голос Девкалион, и я повернулся к нему. - Еще с афинянами бежал мастер Дедал, прихватив с собой сына Икара и жену свою, Навкрату.
-Да будут боги благосклонны к нему! - равнодушно отозвался я. - Не столь уж велика эта потеря по сравнению... (слово, родившееся на моем языке, было лишним, но я нашелся и закончил без малейшей запинки) с тем благом, которое удалось нам приобрести.
Накануне. (Первый год двадцать первого девятилетия правления Миноса, сына Зевса. Созвездие Тельца)
Старший писец Калимах робко вошел в хранилище табличек и свитков. Остановился у входа и, преданно глядя на меня, замер, ожидая, когда царь удостоит его вниманием. Я повернулся:
-Говори, мой почтенный Калимах.
-Великий анакт, завтра день, когда любой из жителей твоего царства или чужестранец может явиться пред лицом анакта и принести к ногам его просьбы и жалобы. Изволишь ли ты выслушать просителей?
-Я помню. И разве хоть раз, будучи в Кноссе, я отменил этот день?
-Не бывало такого, богоравный, на моей памяти, - ответил Калимах, опуская почтительно голову. - Но, может быть, ты доверишь это дело сыну своему Катрею?
-Разве я тяжело болен, чтобы не быть в состоянии выслушать просителей? - ответил я не терпящим возражения тоном.
Да, во дворце ничего не утаишь. После смерти Минотавра и бегства Ариадны я стал другим. Многие считают, что виной тому - душевная боль от расставания с дочерью. Это правда, мысль о том, что Ариадна любит и счастлива, служит мне слабым утешением. А еще - я устал. Когда знаешь: жить осталось недолго, каждый новый день встречаешь настороженно. Чего еще хотят от меня боги? Почему Танатос не приходит за моей душой? Я жду его, и мне трудно заставить себя думать о земных делах. Но суды меня не тяготили. Даже наоборот, веселили полуостывшее сердце.
-Лавагет Катрей, как подобает наследнику анакта Крита, будет завтра восседать рядом, и я готов преклонять слух к его речам. Ответь, много ли людей желает говорить со мной?
-Нет, великий анакт, - ответил Калимах, ставя передо мной большой ящик. - Их всего два десятка и три человека. Из них двадцать и два - это тяжущиеся с разных сторон. Все они, разумеется, желают принести свои слова к твоим стопам. Но некоторые жалобы, мне кажется, не стоят того, чтобы отвлекать тебя от более важных дел и забот.
-Есть ли у меня заботы важнее, чем благо моего народа и правосудие?
Я сурово посмотрел на писца. За прошедший со времени бегства Ариадны неполный месяц Катрей и так взял в свои руки бразды правления. Даже Калимах напоминает мне, что я зажился!
Тот, почувствовав мое недовольство, потупился и полез в ящик. Достал первый свиток папируса. Уставился на меня преданным, собачьим взглядом. Я рассмеялся - не столько перемене в его лице, сколько собственному гневу. Только что твердил себе, что устал, и заботы царя мне в тягость, а как озлился, едва мне намекнули, что пора уступить трон! Вот так, Минос, не смей лгать самому себе. Ты готов умереть, но желаешь оставить этот мир царем, пред которым смолкают все, и чье слово исполняется тотчас.
Я милостиво улыбнулся писцу:
-Начни же, мой верный Калимах. Без твоих забот слово правды не будет жить на моем языке.
-Да, богоравный анакт, - выдохнул он с готовностью и, почтительно приблизившись, начал читать со свитка.
Я внимательно слушал, время от времени задавая вопросы, иногда просил его обождать и перечитывал написанное сам.
Калимах точен и честен. Он умеет рассказать о деле, показав правоту и неправоту обеих сторон. Люди в устах Калимаха становятся похожими друг на друга, словно тени в Аиде, и с его слов я мог рассудить спор беспристрастно, однако решения свои выносил обычно только после того, как видел самих тяжущихся. Нельзя быть справедливым, не видя человека.
В лампе почти полностью догорело масло, прежде чем Калимах закончил говорить. Я опустил ресницы.
-Хорошо, Калимах. Я доволен тобой.
Писец облегченно улыбнулся и поклонился.
-Милости твои велики, анакт. И я рад, что могу хоть немного облегчить бремя, лежащее на твоих плечах.
-Что просители - позаботились о них?
Калимах позволил себе легкую улыбку. Я мог бы и не спрашивать.
