В годы моей учебы Карбышев присутствовал на наших полевых занятиях. Вставал он одним из первых и, хотя ему часто нездоровилось (ведь уже тогда было за пятьдесят), ни разу не ушел с занятий, оставался с нами до конца, даже в самую ненастную погоду. Делал заметки, хронометрировал, охотно помогал, если к нему обращались за советом.
Никогда не забуду такой случай. При отходе от минированного объекта, где были воспламенены зажигательные трубки, один из красноармейцев споткнулся и упал. Прежде чем мы успели сообразить, Карбышев подбежал к бойцу. Отходили они уже вместе…
Я еще вернусь к светлому образу Дмитрия Михайловича Карбышева. А сейчас хочу досказать про двадцать девятый год.
Тогдашняя моя командировка в Москву надолго не затянулась. Я возвратился в полк бодрый, полный новых планов и, конечно, новых надежд.
На квартире меня ждало письмо. По адресу узнал руку сестры. Бесшабашно вскрыл конверт и окаменел. Сестра писала, что умер отец. Его уже похоронили, не чая дождаться разъехавшихся по стране сыновей…
Мы находимся в вечном долгу перед теми, кто дал нам жизнь и помог встать на ноги. Почему же мы остро вспоминаем об этом лишь после их смерти?
Я долго не зажигал огня.
Одиннадцать лёт назад, когда я был в Твери, мне сообщили о смерти матери. Она умерла совсем молодой. Непосильная работа на железной дороге и дома, забота о шестерых детях и муже, вечные хлопоты, систематическое недосыпание состарили ее и до времени свели в могилу. Обстоятельства сложились тогда так, что я не смог поехать на похороны.
А теперь вот умер отец. И меня снова не было рядом…
То, о чем я расскажу в этой и нескольких следующих главах, может вызвать удивление и недоумение читателя. Речь пойдет о подготовке в начале 30-х годов партизанских кадров и о создании специальной партизанской военной техники.
Учитывая возможность Нападения на Советскую страну империалистического агрессора, Центральный Комитет партии поручил Народному комиссариату по военным и морским делам заблаговременно осуществить меры, повышающие обороноспособность социалистического Отечества.
Тогда-то наряду с работами по устройству заграждений на путях сообщения началась и подготовка партизанских кадров, создание партизанской техники. А несколько позднее развернулось строительство мощных укрепленных районов.
Много ума, сил, организаторского таланта вложили в подготовку партизанских отрядов и тайных партизанских баз наши замечательные военачальники М. В. Фрунзе, И. Э. Якир, И. П. Уборевич, В. К. Блюхер, Я. К. Берзин.
И не только потому, что это было положено им по должности. Крупнейшие военные деятели правильно оценивали обстановку, по-марксистски предвидели будущее, понимали огромное значение партизанских методов борьбы с возможным противником.
Время наступало тревожное. Политическая атмосфера в Европе накалялась день ото дня. Правые социалистические лидеры, напуганные решительными выступлениями рабочих и ростом влияния коммунистических партий, шли на сговор с буржуазией. Предательство совершалось за предательством. Кровь рабочих, расстреливаемых во время демонстраций, не просыхала йа площадях и улицах «демократических» буржуазных республик.
В Италии бесчинствовали молодчики Муссолини. В Польше беспощадно расправлялся с трудящимися Пилсудский. Германию душила инфляция. Реакционные правительства США, Англии и Франции помогали германским милитаристам и штурмовикам Гитлера, использовавшего жупел антикоммунизма, чтобы выманивать средства у своих западных конкурентов для похода на Восток. На Дальнем Востоке начали терзать Китай японские империалисты.
Хваленые, кичащиеся своим «опытом» дипломаты Запада — «защитники высоких принципов свободы личности, гуманности и демократии» — с трагической нотой в голосе предупреждали мир об опасности коммунизма.
За дымовой завесой этих подлых слов, под вопли папских энциклик, призывавших к крестовому походу на Советский Союз, все наглее и увереннее действовал фашизм.
Рейхстаг еще не загорелся, но к нему уже подбиралось пламя. Нельзя было благодушно ждать, пока оно перехлестнет и наши границы.
В эти тревожные дни у нас повышалась боевая готовность войск, укреплялась приграничная полоса.
В январе 1930 года меня вызвали в Харьков, в штаб Украинского военного округа.
Над городом стояла морозная дымка. Голые ветви лип опушил иней. Но, несмотря на холод, у продовольственных магазинов с бутафорскими витринами выстроились длинные очереди.
В штабе меня принял начальник одного из отделов Август Иванович Баар. Это был высокий угловатый человек. Про таких обычно говорят: широкая кость. Я знал, что Баар — латыш, но он походил на лесоруба из дремучей тайги, прожившего долгие годы среди молчаливых распадков и кедровника. На красных петлицах Баара красовалось по два ромба.
Протянутая мне рука тоже была рукой лесоруба — большая, жесткая, словно загрубевшая от добротного топорища.
Говорил Баар густым голосом, явно сдерживая бас, и фразы у него получались отрывистые, клочковатые.
