— Главное, чтобы с тобой такого не случилось в патрульной машине. И передай от меня привет жене.
— Обязательно.
Посмотрев на Джонни, Фишер закрыл дверь.
— Что ж, — сказал Баннерман, — попробовать стоило — чем черт не шутит. Я отвезу вас обратно…
— Я хочу осмотреть парк.
— Не имеет смысла. Там сейчас навалило снегу по колено.
— Но вы можете найти это место?
— Конечно! Только зачем?
— Не знаю. Давайте съездим.
— За нами наверняка увяжутся журналисты, Джонни. Как пить дать!
— А как насчет задней двери?
— Она есть, но служит и пожарной перемычкой. Войти с улицы можно, а если через нее выйти из здания, включится сигнализация.
Джонни огорченно присвистнул:
— Тогда пусть увязываются.
С сомнением посмотрев на него, Баннерман кивнул:
— Хорошо!
Едва они вышли в вестибюль, как газетчики, вскочив с мест, окружили их. Они напомнили Джонни свору собак в Дареме, которых одна чудаковатая старуха держала в своей ветхой лачуге. Стоило пройти мимо них с удочкой, как они мчались, рыча и лая, окружали, но даже не кусались, а только прихватывали за ноги и пугали до смерти.
— Вы знаете, кто это сделал, Джонни?
— Выяснили хоть что-нибудь?
— Как насчет «озарений», мистер Смит?
— Пригласить ясновидящего — это ваша идея, шериф?
— Шериф Баннерман, а полиция штата и прокуратура в курсе ваших действий?
— Вы можете раскрыть дело, Джонни?
— Шериф, вы оформили его своим помощником?
Баннерман прокладывал себе путь, на ходу застегивая куртку.
— Без комментариев, без комментариев.
Джонни не проронил ни слова.
Журналисты столпились у выхода, глядя, как Джонни и Баннерман спустились по заснеженным ступенькам и направились не к машине, а через дорогу. Догадавшись, что они идут в сторону парка, несколько человек бросились назад за куртками, а те, кто уже был одет, скатились гурьбой по лестнице, галдя, как школьники.
В снежной мгле плясали лучи фонарей. Порывистый ветер непрерывно менял направление и швырял снежные комья то в спину, то в лицо.
— В такую погоду все равно ни черта не видно! — сказал Баннерман. — Вы… какого черта?!
Его чуть не сбил с ног репортер в мешковатом пальто и нелепой шерстяной вязаной шапочке.
— Извините, шериф, — сконфуженно произнес он. — Очень скользко. А галоши забыл.
Впереди показалась натянутая желтая нейлоновая веревка, огораживавшая участок парка. На ней на ветру раскачивалась табличка «Полицейское расследование».
— И голову тоже! — проворчал Баннерман. — Нет, а ну-ка все назад! Я сказал — назад!
— Парк — это общественная собственность, шериф! — крикнул один из репортеров.
— Верно, но сейчас здесь ведется полицейское расследование, так что не заходите за веревку, если не хотите провести ночь за решеткой.
Баннерман лучом фонаря показал журналистам, где натянута веревка, и приподнял ее, помогая Джонни пройти. Они направились по склону к заваленным снегом скамейкам. За ограждением столпились репортеры и светили своими фонарями, стараясь не упустить их из виду.
— Ни черта не видно! — повторил Баннерман.
— Тут все равно смотреть не на что, — отозвался Джонни. — Или все-таки есть?
— Сейчас — нет. Я разрешил Фрэнку убрать веревку, но рад, что у него так и не дошли до этого руки. Хотите пройти к эстраде?
— Не сейчас. Покажите, где были окурки.
Они прошли чуть дальше, и Баннерман остановился.
— Вот здесь…
Он посветил на скамейку, походившую на бугорок, занесенный снегом.
Джонни снял перчатки, убрал их в карманы куртки, опустился на колени и начал счищать снег со скамейки. Баннермана снова поразила бледность его изможденного лица. Со стороны стоявший на коленях Джонни походил на кающегося грешника.
Руки у него замерзли и, став мокрыми от снега, начали неметь. Он добрался до выщербленной поверхности видавшей виды скамьи, и она вдруг предстала перед его внутренним взором с поразительной резкостью и четкостью. Когда-то доски были выкрашены в зеленый цвет, но краска давно облупилась и стерлась. Спинка прикручена к сиденью двумя ржавыми болтами.
Джонни ухватился за доски обеими руками, и вдруг его захлестнуло необычайное чувство: никогда прежде он не ощущал ничего подобного, а столь яркие и насыщенные образы ему предстояло увидеть в жизни лишь еще один раз.
Он сдвинул брови и опустил глаза, вцепившись в скамейку изо всех сил. На ней сидели… летом.
Сотни людей в самое разное время слушали на ней «Боже, храни Америку», марш «Звезды и полосы навсегда» или детские песенки вроде «Утка тоже чья-нибудь мама, и не надо ее обижать…», или боевой марш, призывавший к победе местную спортивную команду «Касл-рокские кугуары». Зеленая листва лета и дрожащее марево осени навевают мысли о кукурузе и фермерах, орудующих граблями в сгущающихся сумерках. Уханье большого барабана. Мягкое звучание блестящих золотом духовых инструментов. Школьный оркестр в форме…
Довольная публика сидит, слушает, аплодирует. В руках у людей программки, изготовленные в школьной художественной мастерской.
Но сегодня утром здесь сидел убийца. Джонни чувствовал его.
